Реставратор

— Разгромная рецензия. На всю его жизнь. Написанная его же кровью.

Он оторвал взгляд от Марины. Снова посмотрел на фотографию.

— Елена.

Он произнёс её имя не как версию.

Как приговор.

Тик-так.

Тик-так.

Настенные часы отмерили секунду.

И замолчали.

ГЛАВА 11: Милосердное Убийство

Тишина в квартире была неправильной.

Она не звенела, не давила. Она всасывала звуки. Глеб стоял посреди комнаты, и само его дыхание казалось неуместным, вульгарным вторжением в этот вакуум. На стене замерли дешёвые пластиковые часы — те самые, что отмеряли бессонные ночи ровным, бездушным стуком. Теперь они молчали. Механизм умер, захлебнувшись последней секундой, и эта внезапная остановка ощущалась не как поломка, а как приговор. Финал. Или предзнаменование. Разницы уже не было.

Он двигался на автомате, тело опережало мысль. Затхлый запах дождя и табака взметнулся от плаща, когда он натянул его на плечи. Холодная, влажная ткань липла к спине. Он прижал телефон плечом, набрал номер, отстукивая пальцами по столу ритм, которого больше не существовало.

— Миша, Данилов.

В трубке — хриплый вздох, полный ночного, застарелого недовольства. Звук человека, которого вырвали из небытия, где ему было куда лучше.

— Глеб? Ты, блин, время видел?

— Позже, чем ты думаешь, — голос Глеба был ровен, пуст. — Мне в Музей часов. Тихо.

Пауза. Глеб почти физически ощутил, как на том конце провода скрипит пружинный матрас. Он видел это лицо — одутловатое, с вдавленными в щёку складками от подушки, глаза, в которых не осталось ничего, кроме усталости от самой жизни. Лицо системы, которая его выплюнула.

— Опять в своё дерьмо полез, Данилов? Официально — хрен. Приказ сверху. Дело закрыто.

— Я не официально. Я за ней.

За правдой. Он чуть не сказал «за правдой», но вовремя прикусил язык. Правда была абстракцией, дешёвой потаскухой для газетных заголовков. А это было личное. Одержимость.

Миша хмыкнул. Короткий, удушливый звук, похожий на скрежет ржавчины.

— За ней… Ну да. Я думал, тебя отпустило. Ладно. Чёрт с тобой. Ночной, Петрович, он глухой на оба уха и на всю голову. Скажешь, плановая проверка от министерства. Он старый, ему насрать. Но если всплывёт — я тебя в глаза не видел.

— Ты и так меня не знаешь, Миша.

Глеб сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Щелчок отбоя утонул в мёртвой тишине комнаты.

Музей встретил его не тишиной. Он встретил его её антиподом — низкочастотной, утробной вибрацией, которая впилась в подошвы стоптанных ботинок, пробежала по костям голеней и застучала в основании черепа. Это было сердце здания. Аритмичное, глухое биение сотен запертых в хрустальных тюрьмах механизмов. Их коллективное, неслышимое уху отчаяние. Время, запертое в клетке, билось о прутья, пытаясь вырваться.

Петрович, ночной охранник с лицом, сморщенным, как печёное яблоко, и запахом старой шерсти и дешёвого табака, сонно моргнул. Глеб небрежно махнул у него перед носом удостоверением, и главное слово повисло в воздухе.

— Министерство. Проверка сохранности.

Слово подействовало безотказно. Магия бюрократии. Старик съёжился, вжал голову в плечи и неопределённо махнул рукой в сторону залов. Лишь бы невидимый чиновник поскорее исчез, оставив его доживать смену в мире кроссвордов и дремоты.

Гулкие коридоры были залиты холодным, мертвенным светом дежурных ламп. Бетонный пол, отполированный до зеркального блеска, отражал их, удваивая пустоту. Тени вытянулись, стали чернильными, живыми. Они цеплялись за углы, прятались за колоннами. Стеклянные кубы-витрины ловили и дробили свет, превращаясь в саркофаги. В них покоились не мумии фараонов, а само Время, расчленённое на сотни тикающих, но безмолвных фрагментов. Астролябии, хронометры, планетарии. Идеальные, мёртвые конструкции.

Глеб чувствовал себя мародёром, вскрывшим гробницу. Воздух был густым, слоистым. Пыль. Полироль для дерева. И едва уловимый, кислый запах старого металла. Запах забвения.

Он увидел её издалека.

Силуэт в главном зале, у подножия исполинских астрономических часов.

Елена.

Она не пряталась. Не суетилась. Она стояла там, где её и следовало ожидать. Словно жрица у заброшенного алтаря. Она не была здесь чужой. Она была частью этого места, его логичным, трагическим завершением. Глеб замедлил шаг. Стук его каблуков по бетону звучал неприлично громко, как выстрелы в библиотеке.

Елена обернулась. Без испуга. Без удивления. На её лице застыло выражение бесконечной, вселенской усталости, словно она прожила не одну, а сотни жизней и только что закончила последнюю. В руке она держала похищенную секцию часового механизма. Бронзовая паутина шестерёнок и рычагов, ажурная, смертельно сложная, тускло блестела в призрачном свете.

Не говоря ни слова, она шагнула к часам, к зияющей в их бронзовом теле пустоте. Подняла руку. Глеб инстинктивно шагнул вперёд, тело напряглось, готовое к рывку. Остановить. Предотвратить. Но она не пыталась ничего сломать или бросить.

Медленно. С выверенной, почти нежной точностью реставратора, она приложила деталь к своему месту.

Щёлк.

Тихий, сухой, окончательный. Звук металла, с идеальной точностью вошедшего в свой паз. Звук закрывающегося замка. Звук кости, вставшей на место.

В мёртвой тишине зала он прогремел как выстрел.

Головоломка была собрана.

Глеб остановился в нескольких шагах. Ни азарта погони, ни триумфа разгадки. Только тяжесть. Словно воздух в его лёгких вдруг налился свинцом. Он смотрел на неё и видел не убийцу. Он видел автора, только что дописавшего последнюю строчку своего magnum opus.

— Это была рецензия, — голос прозвучал чужеродно, хрипло от долгого молчания. — Разгромная.

Елена медленно опустила руку. Она не отвернулась от часов. Она смотрела на них, как художник смотрит на законченное полотно. Своё полотно. На её губах проступила слабая, горькая усмешка.

— Самая честная из всех, что я писала, — её голос был ровным, безэмоциональным, как у диктора, зачитывающего некролог. — И последняя.

— Эликсир… — Глеб сделал ещё шаг, сокращая дистанцию. — Вы знали. Знали, что это на самом деле.

— Я?.. — она на долю секунды задумалась, словно подбирая единственно верную формулировку. — Да. Пожалуй. Я поняла это даже раньше него. Он был слишком опьянён близостью к цели, чтобы разглядеть её суть.

Она говорила так, будто они стояли на научной конференции и обсуждали спорную гипотезу. Её пальцы бессознательно потянулись к волосам — старый, въевшийся в плоть жест, — но замерли на полпути. Она словно поймала себя на лжи, в которой больше не было нужды.

— Он искал вечную жизнь, детектив. А нашёл… стирание. Пустую оболочку, обречённую на вечное тиканье без малейшего смысла. Живая смерть. Механическая кукла в человеческом теле.

— И он был готов, — это был не вопрос. Констатация.

— Готов? — она горько усмехнулась, и усмешка треснула на её бледном лице. — Он был в шаге. Одержимый. Он не видел в этом трагедии. Он видел в этом финальный, абсолютный триумф своего интеллекта над жалкой, смертной природой. Я… я смотрела на гения, который готовился совершить самое изощрённое интеллектуальное самоубийство в истории. Я не могла. Просто не могла этого позволить.