Резюме сортировщика песчинок

Мимо меня она проносит свою тишину, не остановившись. А жаль. Я бы послушал, как присутствующие упражняются в важнейшем из искусств нынешнего времени – искусстве расплывчатых формулировок.Ведь даже Венц, хоть ей и удалось однажды меня удивить, не рискнула бы высказаться так же смело в присутствии публики.

Однако, раз уж моя работа не заинтересовала ментора Талатту, придется мне продемонстрировать другой свой талант. Ведь я – признанный мастер трансмутировать поганое настроение в изящные оскорбления. Тем более, что лист Славы Па ментор положила на стол вместе с другими избранными. Очень удачно. Судьба, можно сказать. В конце концов, мое поганое настроение – отчасти и его рук дело. Рук – и голосовых связок, если быть предельно точным.

Обсуждение первых трех работ я слушаю, не вмешиваясь. Да и было бы во что – скучные почеркушки и водянистые речи про соответствие формы содержанию. Ничего такого, что хотелось бы высмеять.

Правда, у Сони Кассиани довольно своеобразное изречение: «Так с неба ветер обдирает шкурку…» Я предсказуемо морщусь. И чувствую, как холодные пальцы моего личного кошмара мимолетно касаются шеи и поднимают на ней волоски. Видимо, их прикосновениями для меня еще долго будут отмечены самые разные вещи. Случайные вещи. Самые обычные для всех остальных.

Но я смогу с этим жить.

И это явно лучше, чем пускать слюни в эс-комплексе.

Наконец, доходит очередь и до работы Славы Па. Я пережидаю пару образцово-показательных выступлений на тему легкости линии и поэтичности образа. Потом решаю, что пора.

– Я тоже хотел бы высказаться, ментор Талатта.

Она кивает. Хотя, мне кажется, без особой охоты.

– Пожалуй, не буду комментировать оригинальность высказывания «Когда случайным листом ложится в ладонь тишина». Или нужно? Оригинальность, ау! Нет ответа. Тишина. Ложится. Случайным листом. Зато это высказывание довольно…

Мои ладони покалывает. Словно они лежат на траве. Жесткой бурой траве.

– Оно довольно… трудолюбиво уложено в форму облетающего дерева. Однако, некоторые линии слишком плавные там, где глаз просит больше резкости…

Я говорю снисходительно и чуть лениво. Как всегда. Но горло будто забивает туман. Из которого выглядывает то ли месяц, похожий на острую улыбку, то ли улыбка, похожая на острый месяц.

Откашливаюсь и пробую снова. Нейтральнее.

– Чем это считать: несовершенством или особенностью авторского стиля?Было бы любопытно услышать ваше мнение по этому поводу, ментор Талатта. В остальном же…

Я смотрю на Славу Па. Нет, этот гневом в лицо не плеснет. И после занятия не остановит, чтобы сказать что-нибудь… про запах мертвечины.Он просто пытается… перетерпеть. В очередной раз.

А я до обидного предсказуем, получается?

– В остальномэто… впечатляющая каллиграфия. Ни одного штриха в пустоту, каждый говорит со зрителем. И даже когда запинается – делает это намеренно. Артистично. Драматично. Не стихи на крыльях стрекозы, конечно, но и не академические почеркушки, которые обсуждались до этого. Я бы посмотрел, как автор справится с менее классической темой. Уверен, это было бы… как минимум, любопытно.

До завершения практикума я сосредоточенно оттираю свои каракули губкой с растворителем. И пытаюсь понять: какого лысого мантикора?! Один раз послушал грустную песенку, представил себя на месте Па – или его на своем? – и теперь не могу изящно уничтожить его каллиграфию? Пусть и талантливую. Когда мне это мешало-то?

Я прямо-таки ощущаю ее – трещину в моем мировоззрении. В нее уже ухнула одна красивая ядовитая речуга на тему мягкости и бесхребетности. Того и гляди, из этой трещины полезет какая-нибудь хтонь отчетливо этического окраса…

Впрочем, нет, это вряд ли.И одна трещина – еще не катастрофа.

Если, конечно, она так и останется единственной.

Что стоит дальше в моем расписании, я даже не смотрю. Мне явно требуется прогулка. И шапка. Голова у меня все еще немного мерзнет, и к тому же мне кажется, что приятное занятие с привкусом тщеславия – лучший способ отвлечься от всяких подозрительных трещин.

Тем более, что день продолжает быть бессовестно солнечным, хотя и грозится вот-вот прикрыть лавочку витамина D. Бессовестно красивым закатом прикрыть, я надеюсь. И с этой надеждой упаковываю свою тушку в серое пальто с забавным – а если смотреть под определенным углом, то и не совсем пристойным – рисунком из миниатюрных солнечных батарей. В ноябре мне редко выпадает шанс его поносить, поскольку в пасмурные дни греет оно так себе. Но сегодня погода как раз подходящая. Не только для того, чтобы показать миру что-нибудь стильное и неприличное, но и для того, чтобы без спешки пройтись по Мантикорьевску.

У нас с этим городом неплохие отношения. Мне симпатично то, что в нем нет требовательности и этакого хозяйского вампиризма больших городов Зеленой спирали. Таких, например, как Певна, где я родился и куда периодически мотаюсь с ритуальными визитами к родичам. К счастью, нет в Мантикорьевске и пряничностиавторских городков, построенных в основном эскапистами для эскапистов. Вместо всего этого у него обаяние пацана со странностями. В меру нахального, амбициозного, находящегося в возрасте экспериментов. Конечно, не исключено, что со временем он разрастется, остепенится и обрюзгнет.

Возможно, и я тоже.

Или нет.

Для прогулок я чаще всего выбираю Линейный район, с домами, похожими на уравнения, которым захотелось проветриться. Или Синий, где в теплые месяцы на разные голоса разговаривает вода в многочисленных фонтанчиках, а в холодные – перезвякиваются развешанные повсюду цветные ледышки.

Реже я бываю в Доминанте. Ее архитектура, на мой вкус, излишне монументальна и избыточна. Зато воздух пропитан приятно щекочущим эго ощущением «ты способен на все, что только сумеешь вообразить».

Сегодня же мой путь лежит через самый краешек Линейного района, где расположена Песочница, но в основном —сквозь Чешую. Подчеркнуто нуарный квартальчик, который, казалось бы, должен мне нравиться больше остальных.Но я предпочитаю скорее контрастировать, чем вписываться, поэтому нарочитая мрачность Чешуи меня не слишком привлекает.

Впрочем, предзакатный свет ей идет.Я щурюсь на вечернее солнце, которое припудривает золотом ломаные стены неоготических зданий. И с удовольствием наблюдаю, как мелкие шустрые блики с ветерком катаются на спицах велосипедов и балансиаргов, а крупные, солидные бличищи с комфортом едут на крышах редких мехимобилей.

Если бы я не вглядывался с таким вниманием в эту блескучую суету, то у меня, пожалуй, оставался бы шанс не заметить Артемия Рура.

Да лысый же мантикор! Этот день последовательно портит мне одно удовольствие за другим.

К счастью, Рур даже не смотрит в мою сторону – слишком занят беседой с парочкой каких-то хмурых субъектов. Которые, кстати, мало похожи на породистых слизняков, то есть, на подходящую для него компанию.

Впрочем,обладатели пасмурных портретов вполне могут оказаться милейшими (и скучнейшими) существами. Мне всегда казалось, что Чешуя – не более чем нуарная декорация, которую населяют такие же благонравные беспозвоночные, что и все остальныерайоны. Просто местным нравятся оттенки потемнее.