Резюме сортировщика песчинок

Ментор опять крутит кольцо на пальце, каким-то очень юным жестом ерошит пепельный ежик волос и декламирует:

– Волосы пахнут лавровым листом,

мрамором пахнут скулы.

Я, как страница, где текст «про то» —

ты бы перелистнула.

После вернулась, и закусив

краешек одеяла,

пальцы запутывала в курсив.

А напоследок – смяла.

Что ж, лично я не вижу никакой несправедливости в том, что этого Веню в историю литературы пустили только в массовке потоптаться. Но вот что меня действительно впечатляет, так это метаморфоза, произошедшая с голосом ментора Имберис во время декламации. Обычно суховатый, он обрел глубину, и даже контрабасовой какой-то струной завибрировал.

Я вдруг понимаю, чтодо сих пор ни разу не задумывался: а как эта занятная тетка живет вне Песочницы? Одна или с кем-то? Мужички ей нравятся или феминки? И те и другие? Или ей нравятся только мертвые поэты и прочие архаичные орфы? А может, у нее, скажем, целый выводок детей, а то и внуков? И она рассказывает им на ночь черные-пречерные мифы… Или наоборот, сплошь истории про светлых и благоразумных? Интересно, будь я ее внуком, что она рассказывала бы мне?..

Увлекшись вариациями жизни Павлы Имберис, я благополучно упускаю, чем там все закончилось у Вени Никакого. Хотя, подозреваю, что по замыслу ментора должен был извлечь из его истории полезную для себя мораль. Но вот печаль – мораль как-то не извлеклась.

Утренняя легкость покидает меня быстро. После лекции Имберис хочется махнуть на все рукой и пойти досыпать. Так бы я, наверное, и сделал, если бы не встреча в архиве. К счастью, она приближается быстро. Будто чьи-то умелые пальцы складывают день, как оригами.

И он, наконец, складывается.

В архиве все так же лежит толстыми ломтями густой уютный свет. На этот раз я прихожу первым. Трогаю стеклянные саркофаги книг, плюхаюсь поочередно в каждое кресло-каплю. Смотрю на свое отражение в окне. Черепушка у меня все-таки красивая. И, тем не менее, надо будет выйти завтра в город за какой-нибудь забавной шапкой – голова с непривычки мерзнет.

Я уже успеваю заподозрить, что никто не придет, когда Тимофей и его команда появляются на пороге.

Облокотившись о стену, я жду, когда все найдут себе места. Поза получается чересчур картинной – как будто я пытаюсь вписаться в фантазию пубертатной девицы. Немного разозлившись на себя, я ногой подтягиваю ближайшее кресло и с удовольствием роняю в него тело. Некоторое время длится молчание. Не то чтобы совсем ядовитое, но и к приятным разновидностям его отнести нельзя. Намолчавшись, Инхо вздыхает:

– Итак… чем быстрее мы начнем что-то говорить – желательно, по делу, – тем быстрее эта ситуация из очень странной превратится в просто странную.

– Согласен, – киваю я. – У меня новая прическа, у вас – свеженькая мотивация соображать быстрее. Поэтому давайте поговорим о подозреваемых. У вас уже есть кто-то?

– Хм… Все мехимерники Песочницы? – тоном приятным, как ангина, тянет Венц.

– Включая меня?

– Пока что – исключая.

Она перекидывает косы за спину и добавляет:

– Но если ты хочешь, чтобы мы обсудили и такую возможность, мы обсудим.

– Я, конечно, нежно люблю абсурд, однако сейчас как-то нет настроения участвовать в безумных сценках. Так что, с вашего позволения, давайте меня исключим из подозреваемых.Хотя бы пока что. И, если у вас есть какой-то список, рейтинг— что-то в этом роде, то я бы переместил Лору Афейну в его конец. Опять же, пока что.

– Почему? – любопытствует Юна.

– Потому что в ее жилах течет кровь великанов. В смысле, она дылда. А единственное, что я успел разглядеть перед тем, как… потерять сознание —это определенно невыдающийся рост того, кто меня подстрелил.

– И если мы в это верим, а нам, видимо, пока что, придется… Тогда остается шесть человек. Считая ментора Ро, – подводит итог Инхо. – Или даже еще меньше, потому что…

Но я качаю головой и перебиваю его:

– Пиджаки тоже умеют считать. И из шести они бы уже наверняка сумели выбрать одного. Или я совсем не понимаю, чему их там учат, кроме как изображать проницательность. Так что… я бы не стал исключать возможность, чтосреди студентов есть мехимерник, скрывающий свой талант.

– Не каждого ли тестом выявляют? – Белый неожиданно изящно поднимает широкую бровь.

– Обычно – да. Но мы говорим о личности необычной.

– Предлагаешь записать в подозреваемые всю Песочницу, включая менторов? – щурится Рур.

Я привычно пожимаю плечами.

– Предлагаю не зацикливаться на шести мехимерниках и рассматривать все варианты.Кроме, пожалуй, такого, где я пытаюсь вычислить сам себя.

Внезапно как будто капель забарабанила по металлическому листу – кому-то пришло сообщение на вестник.

Рур тянется к сумке, вытаскивает кубик, как-то странно дергается всем лицом, говорит:

– Это Аль. Надо ответить. Я сейчас…Перескажете потом, если я пропущу что-то интересное.

Инхо треплет его по плечу и провожает взглядом, а потом дергает себя за мочку уха и поворачивается ко мне:

– Начинать все равно логичнее всего с пяти твоих будущих коллег и вашего ментора.

– Да я и не спорю. Логичнее. Процедить Ноо на предмет какой-нибудь интригующей мелочи в их профилях, которую пиджаки могли не заметить. Пригласить на чашку меффа. Очень внимательно слушать. Разболтать о себе что-нибудь провокационное… хотя о чем это я – сначала вам придется придумать о себе что-нибудь провокационное, а только потом разболтать. И снова очень внимательно слушать. И…

– И все это будешь делать не ты? – в мягкой улыбке Венц прячется лезвие. – Спасибо, маэстро пошаговых инструкций. Но мы и без твоих ценных указаний уже пообщались кое с кем из мехимерников. Илья Сансэ извинялся каждый раз, когда чашка, как ему казалось, чересчур громко звякала о блюдце – раз пятнадцать примерно. А в промежутках между извинениями мы обсудили красоту и удобство новейшей архитектуры, разницу между тремя рецептами домашнего пирога с римляникой и самый комфортный для обеих сторон способ подстричь когти коту. Или он гениальный актер, или это не тот мехимерник, который нас интересует. И скорее всего, второе.

Я киваю. Сансэ и мне всегда казался слизняком повышенной мягкотелости. А у персоны, создавшей то, с чем я столкнулся, хребет точно имеется. Можно ли скрывать такой все время? Не исключено… но и не слишком вероятно.

– А еще я поговорила с Кассиани, – вступает Юна. – И она звучит очень… целостно. Без, знаете, без серьезных трещин. Мелкие-то у всех есть, но чтобы взять и кому-то навредить… нужно, чтобы была хотя бы одна крупная, – глаза из темного облака волос сверкают в мою сторону. – То есть, не обязательно, что если человек звучит не целостно, он… злой. Те, кто обо всех переживает, часто звучат так же. Но я уверена… почти уверена: человек, который звучит, как Соня, ни в кого стрелять не будет. Ему это не нужно. То есть, ей не нужно.