Ричард III

— А вдруг не захотели бы шотландские бароны получать своего короля и принца? — спросил он с плохо сокрытой грустью в голосе. — А ну как возмутились таким унижением их чести и достоинства, стали бы осаждать замок, дабы выбить оттуда англичан и вызволить своих сюзеренов?

Эдуард вскинул брови. Неужели он действительно не думал об этом?!

— Продолжай, — велел король.

— В любую минуту наше положение могло стать провокационным, конфликтным и политически невыгодным. Находясь в замке, я отчётливо чувствовал это. И виновником в любом случае выставили бы меня. Поэтому я и делал всё возможное, только бы ни один волосок не упал с голов короля и принца, — он перевёл дух и продолжил. — Зато в хрониках напишут о братской помощи, оказанной одним королём другому, а не о попытке Англии покорить своего северного соседа, воспользовавшись предательством и вероломством! А кроме того... За время своего похода я продвинул границу Англии на двенадцать миль в глубь Шотландии. Это огромная территория.

Прозвучавший от дверей голос более всего походил на шипение разъярённой гадюки:

— Если герцог Глостер столь кичится своей честью и репутацией, то отчего он не вернул Бервик? Завоевал, да и возвратил бы! Куда как эффектно выглядело б!

— Город принадлежит Англии по праву. И это справедливо, — бросил он в сторону королевы. — Так я арестован, Ваше Величество, или могу вернуться в Миддлхейм?

— Можешь... вернуться.

«...Другой бы, не имеющий его сострадания, превзошёл бы предел человеческой алчности, обрекая завоёванные территории грабежам и пожарам. Но его благородное и победоносное воинство не только не унижало покорённых людей, но и оказывало помощь и церквям, и просителям, и не только вдовам и сиротам, но и всем лицам, признанным безоружными, — позже писал Эдуард IV папе Сиксту IV об эдинбургской кампании Глостера. — Его одного оказалось достаточно, чтобы привести к покорности целое королевство Шотландское. Победы Ричарда доказали это».

Холодно прощаясь с королём, Ричард ещё не знал: весной того же года он снова вернётся в Лондон. И несколько месяцев, проведённых в родном Йоркшире, будут последним спокойным периодом его жизни.

Глава 6

Несмотря ни на что, король Эдуард радовался успехам своего младшего брата и не упускал случая заявить об этом во всеуслышание.

— О лучшем правителе для королевства до совершеннолетия старшего сына и престолонаследника и мечтать нельзя, — часто повторял он.

Почувствовав сильное недомогание весной 1483 года, Эдуард, как и собирался ранее, внёс дополнение к завещанию. В нём король назначил своего младшего брата, Ричарда, герцога Глостера, регентом и лордом-протектором Англии.

— Он чужой для нас! — заявила Елизавета. — Эдвард его не знает. И я его не знаю. Он отсиживался в Йоркшире...

— Он хранил границы и исполнял мою волю, — настаивал король.

Впрочем, у него оставалось ещё одно наиважнейшее дело.

Семейство Вудвилл за девятнадцать лет пребывания при дворе превратилось в самостоятельную и весьма влиятельную политическую силу. Посредством браков оно породнилось с самыми родовитыми представителями английской аристократии и набрало огромное количество самых высоких титулов, званий, доходных должностей и землевладений. Родичи супруги пытались распространить своё влияние и на Европу, но сталкивались с презрением и неприятием.

Понимая, что после его смерти страна увязнет в бесконечных конфликтах, а сыновья окажутся заложниками борьбы за влияние и у истоков очередного витка войны, Эдуард в последние часы своей жизни постарался примирить всех своих подданных. Главным из представителей старой аристократии король мнил Уильяма Гастингса, лорда-камергера и давнего друга и сподвижника Йорков. Эдуард заставил его обменяться рукопожатием с лордом Томасом Греем, маркизом Дорсетом — сыном королевы от первого брака. Вторым король посчитал Генри Стаффорда, герцога Бэкингема. Когда-то давно, ещё в ранней юности, Елизавета навязала ему худородный брак со своей сестрой, Кэтрин.

* * *

Гонец вытянулся в струну и безостановочно переводил взгляд с короля на королеву и обратно. Его Величество сидел прямо и сжимал подлокотники кресла. Он был очень бледен. Испытываемые Эдуардом IV мучения не проходили, и сам он всё чаще говорил о скорой кончине.

— Сим король Франции, Людовик XI, — отчеканил гонец, — заявляет о расторжении помолвки принцессы Английской Елизаветы и дофина Карла.

Королева ахнула. Король, казалось, побледнел ещё больше. Желваки так и ходили под кожей, однако вместе с гневом на лице монарха отчётливо проступал страх.

— Вы ведь не свергнете меня в последние часы моей жизни? — обратился он к своим подданным.

Елизавета закусила губу, поднялась со своего места и подошла к гонцу.

— Дайте, — она протянула руку к посланию.

— Ваше Величество! — воскликнул Бэкингем.

Гонец протянул королеве послание и поспешил отойти. Елизавета стиснула документ, скомкала и принялась рвать в мелкие клочки.

Эдуард поднялся с явным трудом и вышел из зала, не произнеся больше ни слова.

За ним направилась и Вудвилл. Генри едва заставил себя остаться на месте. Не то чтобы он ждал неминуемого, но чувствовал: следует действовать как можно скорее.

С неимоверным трудом высидев более четверти часа, Бэкингем вышел из зала, пробежал по лестнице несколько пролётов и остановился, вжимаясь в стену и судорожно ища укрытия.

— Я этого не допущу! — голос королевы был слышан отчётливо. В нём звучали стальные нотки, перемежаемые надрывом и присущей ей слёзной истеричностью. Женщина едва держалась, и вместе с тем Елизавета готовилась идти до конца. Неужели короля не стало?!

Сопровождающий её мужчина, наверняка брат, лишь бурчал что-то об опасности.

Голоса приближались. Бэкингем пятился. Скоро его обнаружат, и тогда... Генри мог вообразить очень многое — от незамедлительного убийства до ареста и пыток.

Ему повезло наткнуться на небольшую нишу. В ней стояли пустые доспехи, но герцог каким-то чудом протиснулся и встал за ними — в тени и относительной безопасности. Случайно он задел какой-то рычаг, и стена по правое плечо исчезла, явив взору тайный ход.

— Европа не примет нас, — голос Вудвилл прозвучал совсем близко, и Генри замер. Королева остановилась аккурат напротив него. Бэкингем во всех подробностях мог рассмотреть фигуру, затянутую в траурное платье. Женщина прикусывала губу и стискивала ткань, из которой была сделана юбка. Казалось, ещё немного, и Елизавета закричит. — Они считают мой брак с Эдди незаконным, чванливые твари! И Людовик — худший из них! Именно из-за его непостоянства умер мой муж. Именно из-за расторжения помолвки... — она не договорила, всхлипнула и поднесла руку ко рту. Генри ждал от неё стенаний и плача, но прошло несколько мгновений, и королева вновь обрела спокойствие. — А теперь так посчитают и остальные! Я лишилась своего защитника! Нам припомнят всё, если только... мы не опередим их.

Брат королевы снова буркнул что-то неразборчивое.

— Я не допущу к трону этого мальчишку! — воскликнула королева с такой ненавистью и злобой, что Генри содрогнулся. Речь шла о Ричарде, он не сразу понял это. — Где он сейчас? На севере? Пусть там и остаётся. Выиграет для нас войну с Ирландией. Напоследок...

Бэкингем выругался вслух. Благо достаточно тихо, чтобы не оказаться обнаруженным.

— Но, Элизабет, — начал Вудвилл. Наконец-то он произнёс хоть что-то членораздельно. — Ты обязана поставить в известность младшего брата короля. К тому же герцог никогда не рвался к власти...

— Вот именно! — воскликнула Елизавета. — Это несправедливо, в конце концов. Куда смотрит Бог? Почему он наделяет властью не по заслугам, тех, кто стремился к ней всю жизнь, а мальчишку, не пошевелившего и мизинцем ради обретения трона?!

Бэкингем стиснул кулаки. Он никогда не позволял себе воевать с женщинами. Он даже свою опостылевшую супругу, Кэтрин, не обижал. Однако на месте Вудвилл ему представлялась греческая гидра или мать всех монстров, которой в английской глубинке пугали детей. Рука помимо воли тянулась к холодной рукояти меча.