Родина

Объяснять им кто он и откуда здесь взялся, Макс не стал. Он стянул с пальца серебряное кольцо и мотнул головой на сугроб.

— Поможете?

Пока двое сыновей-подростков по очереди орудовали лопатой, прокапывая дорогу к машине, Макс и их отец, представившийся Николаем, вели беседу возле закрытой изнутри автомашины.

— Вот туда, прямо, через пять километров наш хутор будет. За ним, ещё в десяти километрах Андреевка, посёлок такой. А от него сто семьдесят километров по зимнику — и Заозёрный, а от Заозёрного — ещё тридцать и База федералов.

Пьяненький мужик опасливо покосился на ТТ и зашёл с другой стороны.

— И как там, на острове? Как жизнь там?

Макс великосветски поднял бровь и величественно промолчал.

— А там что? — Он махнул в другую сторону.

— А там ещё посёлок и всё. Дальше нет ничего. Горы. Тайга.

Николай понял, что ничего интересного он не узнает и, шикнув на закончивших работу сыновей, пошёл к саням. Макс спохватился.

— Зимник то до Базы есть?

— Да пошёл ты… зажрались совсем, уррроды…

Мужик повалился в сани и тронул вожжи.

— Есть, дяденька!

Раскрасневшийся от работы мальчишка, помахал на прощание рукой и широко улыбнулся.

Ехать по укатанному снегу было одно удовольствие! Зимняя шипованая резина не подвела и скорость Максим держал за шестьдесят. Речка особо не петляла а, зажатая меж высоких берегов, была довольно прямой. Хутор Николая Макс так и не заметил. Витара, грозно рыча мотором, обогнала сани. Лошадка шарахнулась, и в зеркало заднего вида было видно, как машет кулаками и ругается возница.

'Извини, мужик'

Возле Андреевки пришлось притормозить. Пробки! На пятачке возле заезда на крутой берег, где и стоял посёлок, скопилось пяток саней, намертво перегородив путь. Сузуки была встречена ошеломлённым молчанием. Макс приоткрыл окно.

— Привет, вы не подскажете, где тут больница поблизости?

Мужики дружно показали наверх, на берег.

— В посёлке есть. А ты…

— Окно закрой.

Спокойный холодный голос был как ушат ледяной воды.

— Окно закрой и езжай вперёд.

Макс обернулся. Блондинка крепко держала Лялю за волосы, оттянув её голову назад и приставив к затылку маленький пистолет.

— Максим… — Ляля сидела, боясь пошевелиться.

— Дай сюда свой травматик и езжай. Половины бака до Базы должно хватить. Пошёл!

Нога сама вдавила педаль газа. Джип взревел и прополз мимо взбесившихся лошадей прямо по снежной целине.

— Чего тебе, сука, от нас надо? Я тебя, падлу, трогал? Семью твою, родных? Я тебя в больницу вёз, а…

— Заткнись.

Блондинка цедила слова, крепче наматывая роскошные чёрные волосы Лейлы на свой кулак.

— Заткнись. Тебе предлагали поговорить по-хорошему. Ты не захотел. Запомни. Дёрнешься — ей конец. А тебе я руки — ноги прострелю. Живой останешься, обещаю.

От боли и унижения Ляля тихо плакала. Слёзы ручьём текли из глаз. Макс, позабыв о дороге, смотрел на любимую. Машина плавно затормозила.

— Ты чего? Ну! Пошёл! — В голосе девчонки мелькнули истерические нотки.

— Отпусти её. Я поеду. Отпусти её волосы. Или стреляй.

Макс не верил, что он это сказал. У него было ощущение, что он это слушает по радио.

Блондинка, тяжело дыша, отпустила волосы Лейлы.

— Чё, сука, ножка поломанная болит? — Макс говорил тихо и очень спокойно.

— Ляля, выйди, пожалуйста, нам с этой лядью, поболтать нужно.

На лбу незнакомки выступила испарина и она, помотав головой, попросила Лялю остаться.

— Довезите меня до больницы.

Девушка закусила губу и, едва не плача от боли, убрала пистолет.

— Пожалуйста. Я вам тоже помогу.

Максим забрал свой ТТ и погладив Лейлу по голове, снова втопил по снегу.

— Рассказывай. Кто ты, что ты, зачем ты. Будешь врать — ври красиво и убедительно. Я несостыковки сразу ловлю. А когда меня обманывают — не люблю.

— Егорова Марина, лейтенант ФСБ.

— Нет, понятия не имею, откуда получена информация о вас.

— Да, другие группы тоже были.

— Нет, мы не частная контора.

— Да, приказ был склонить к добровольному сотрудничеству.

— Нет, я не имею права раскрывать эту информацию. Если начальство сочтёт нужным, то вам всё расскажут.

— Да с чего ты, твою мать, взял, что тебя в клетку хотят засадить?! — Лейтенант от боли сорвалась в крик. — С тебя бы пылинки сдували. Жил бы — как сыр в масле катался! А ты… пупом земли себя, говнюк, считаешь?!! Мамочки, как больно.

Макс ударил по тормозам. Его трясло. Убеждённость этой суки в своей абсолютной правоте, его потрясла. Крепясь из последних сил, чтобы в ответ не разораться, он проскрипел.

— Моя жизнь — это моя жизнь. Почему вы решили, что можете ею распоряжаться? А если я не хочу? Ты говоришь, что я должен. Я, кроме папы и мамы, НИКОМУ НИЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН.

— Оставь её, — Лейла презрительно смотрела на скорчившуюся Марину, — она правда не понимает, что лишать человека свободы — это плохо. Поехали. Не видишь, ей и вправду больно.

Макс плюнул в окно и нажал на газ.

— А насчёт 'пылинки сдувать'… скажи это Матери и Сёстрам.

Лейтенант ФСБ Егорова Марина нервно вздрогнула, отвернулась к окну и замолчала.

До Заозёрного докатили с ветерком. В смысле — приходилось временами высовываться в боковое окно и разглядывать дорогу. И так три часа подряд. Последние километров десять перед посёлком на зимнике было настоящее столпотворение. Трафик, одним словом. Сани, возы, навстречу протарахтел древний УАЗик с деревянной крышей вместо тента и лыжники, лыжники, лыжники. Макс чувствовал себя суперзвездой в день премьеры на красной ковровой дорожке Каннского кинофестиваля. Все замирали и пожирали его машину глазами. Ляля отошла от шока и приободрилась, приветственно помахивая рукой аборигенам.