Роман
Шрифт:
Я не знаю где, не знаю как, но я убью Романа за все то зло, что он когда-либо причинял Мак.
Глава 19
Хизер
Не уверена, когда Роман ушел. После того как я использовала свои последние эмоциональные резервы, чтобы заставить прозвучать слова, застрявшие у меня в горле, я не могла смотреть ему в лицо, так что в итоге уснула, отвернувшись от места, где он стоял. Точнее сползла и устроилась у стены.
Медсестра, принимающая сегодняшнюю смену, входит, бормоча что-то по-французски, который, хоть
У меня с трудом получается кивнуть, так как подавленное состояние порождает истощение, прежде чем она, слава богу, оставляет меня в комнате одну. После того как я открываю пакетики с сахаром и сливками и добавляю их в кофе, я начинаю делать маленькие глотки, в то время как всевозможные мысли обрушиваются на мой уже просыпающийся разум. Когда мне на глаза попадается конверт, это задевает мой интерес, так что я сажусь, отставляю кофе в сторону, скольжу пальцами по краю и отрываю кромку, чтобы открыть конверт.
Тусклое освещение не позволяет мне увидеть от кого письмо. Я нажимаю кнопку на поручне, направляя свет на свою кровать. Как только зрение проясняется, в центре внимания оказывается прекрасный почерк Романа. Несмотря на то, что мой ясный ум ругает меня не продолжать, я перечитываю его слова снова и снова, смакуя каждое из них, будто они пляшут перед моими израненными глазами:
«Моя милая маленькая Мышка,
Меня редко кому удается удивить. Настолько редко, вообще-то, что я не могу даже вспомнить, когда в последний раз это происходило, если такое вообще было, но это случилось. Когда вернемся в Штаты, мы поженимся в кратчайший срок, как только твои раны затянутся. И, любимая, когда ты станешь официально и на юридическом основании миссис Хизер Джослин Маккензи Пейн, ты сможешь счастливо и покорно жить вместе со мной.
Поздравляю тебя, номер тринадцать, тебе только что достался крошечный кусочек меня, которого остальные двенадцать не сумели убедить показать, ради кого я держался.
С любовью, всегда твой Дьявол в обличии Ангела.
Роман».
Я перечитываю его слова, пока зрение не начинает мутнеть, и я больше не могу разобрать слов, но это не мешает им причинять ущерб, потому как в самый первый раз я читала каждое его чертовое слово, прожигающее мои веки насквозь.
— Черт возьми, Роман. — Крик срывается с моих потресканных и опухших губ.
Я выкрикиваю так громко, что это ранит мое горло, когда по другую сторону прикроватной тумбочки возникает его глубокий уставший голос:
— Какого черта? Мышка, это делает мое нынешнее состояние разума настолько слабым, что сводит на нет кровавую расправу, свидетелем которой тот мог бы стать, взгляни они изнутри на его проклятую адом душу.
Все, что я могу увидеть, это его тонкая кожа от Фарагамо, проглядывающаяся с места, где тот сидит.
Я чувствую, как мое сознание само по себе сначала закрывается, а потом скользит в темный запертый ящик, оставляя лишь незаполненную пустоту, чтобы либо принять любого рода атаку Романа, имеющуюся в запасе, либо и чего хуже: слушать все теплые слова любви, в сумме с нарушенными обещаниями, которые он никогда и не собирался сдерживать. Как только мое дыхание и сердцебиение выравниваются, взгляд задерживается на доске с кнопками и ластиком на стене, с которой граничит моя кровать.
Мой здравый ум все еще слышит его слова, но не чувствует их, как и не станет их запоминать.
Остается лишь пустота, которую я создала лишь для того, чтобы она поглотила ту ужасающую глупость, по которой я
влюбилась в Романа.— Как… — его голос надломлен, и он просто должен прочистить горло. — Сколько… должно быть срок уже довольно велик, раз они смогли определить пол ребенка, Хизер.
Это все, что он произносит.
Его слова тяжким грузом повисают между нами, и я чувствую, как вновь погружаюсь в глубины своего сознания и погружаюсь в созданную самолично пустоту, чтобы суметь вытерпеть пытки Романа.
И вот из неоткуда я слышу голос, голос, точь в точь похожий на мой собственный, и я точно знаю, что пустота заполнилась всей этой злобной сущностью, возродившейся из пепла моего отделения от реальности. И она, мать вашу, до чертиков пугает меня.
Сарказм моих слов столь же сладок, как и сахарин, но также он смертельно опасен, словно самый опасный яд, извергающийся из моего рта с этими словами:
— Любовь моя… неужели я слышу вопрос, во всех этих руинах, созданных тобой?
Роман вновь прочищает горло, уже во второй раз, а наш разговор длится не больше минуты, и произносит сердитым тоном:
— Хизер, я, мать твою, специалист в акушерстве и гинекологии! — Быстро поднявшись, он возвышается надо мной, продолжая, — скажи мне, черт тебя побери! На каком ты сроке! НА КАКОЙ ЧЕРТОВОЙ НЕДЕЛЕ БЕРЕМЕННОСТИ ТЫ СЕЙЧАС?
Злобный смех срывается с моих потрескавшихся губ, и это полностью соответствует ужасной, отвратительной картине, которая отражается в глазах Романа, когда он смотрит на меня.
Прежде чем нормально заговорить, мой голос больше схож на гогот. У меня перехватывает дыхание, тон надломлен, но он нахрен ни разу не дрогнул.
— Оуууууу… доктор Роман Пейн, с превеликим сожалением хочу сообщить вам, что у меня подходит к концу четырнадцатая неделя беременности, а еще все трое врачей, наблюдавшие меня, неоднократно спрашивали, не хочу ли я позволить полиции взять отпечатки пальцев с моего лица, — моя рука вырисовывает круги на правой щеке, с четким отпечатком. — Чтобы они могли снять с тебя обвинения, — я указываю на левую щеку, — за то, что ты мать твою сделал ЭТО!
Горький хохот, звуки которого пронзают меня, посылает дрожь по моему позвоночнику, прежде чем он стихнет, и мой здоровый глаз смотрит куда-то позади него, прежде чем вновь выплюнуть обидные слова:
— Ты — жалкое подобие мужчины. Будучи настолько высокомерным, ты составил некое подобие плана, что я стану твоей женой.
Я смеюсь.
— Что? Ты в самом деле надеялся, что твои приказы смогут превратить меня в твою горячую штучку-поклонницу? Разве ты мог предположить, что я стану бороться с каждым твоим прекрасным обещанием стать твоей… ШАВКОЙ, чтобы подчиняться тебе и исполнять все твои приказы до самой смерти, которую, по-твоему, я заслуживаю… таково твое решение?
Как только я, наконец, вздыхаю после долгой болтовни, вместе с этим я издаю еще один сдавленный смешок, прежде чем закончить выкладывать дьяволу то, что ему положено:
— Видишь ли, Роман, если бы не этот самый момент, не мониторы с наблюдением за моей палатой, я бы, пожалуй, никогда не собралась с духом сказать, что испытываю к тебе отвращение.
Когда наши взгляды встречаются, то все, что я вижу в его глазах, словно он никогда не видел женщины перед собой. Нечто новое закрадывается в самые темные уголки моего сознания, это нечто хихикает, эхом пронзая мои мысли прежде, чем они исчезают. С широко раскрытыми глазами я смотрю в пустоту, в которую я превратилась, я взяла верх, чтобы оскорбить Романа, когда он безучастно смотрит на насухо вытертую чертежную доску.