Рубеж
Шрифт:
Выйдя из здания штаба, Павел Афанасьевич повернул на дорогу, ведущую из городка в степь. Ему хотелось побыть сейчас одному, подумать над тем, что накопилось за эти дни пребывания в родной дивизии. Встреча с сыном, с солдатами ракетного подразделения и только что состоявшаяся беседа с генералом Мельниковым вызывали путаные мысли. В ушах еще слышались слова: «Вы так ничего и не поняли, Павел Афанасьевич...»
«Странное утверждение, — с горечью подумал Жогин-старший. — И еще более странно, что Григорий тоже не разделяет моих взглядов на причину аварии. Почему?.. Конечно, время многое изменило в армии: иными стали люди и боевая
Павел Афанасьевич остановился, оглядел степь. Дальние холмы, массивы оттаявшего после первого снега ковыля — все вокруг настороженно молчало. И вдруг ему захотелось побыстрей уехать отсюда... Казалось, дома, в стороне от армейской жизни, будет легче обдумать все, что произошло с ним.
— Да, да, — вслух повторил Павел Афанасьевич, — надо ехать...
4
Трудным был тот вечер и у Григория Жогина. Еще днем Красовский снял ему с плеча и руки тугие повязки и разрешил слегка приподняться. Григорий долго примерялся, опирался то на один локоть, то на другой, затем собрался с силами и рывком сел, но тут же от резкой, пронизывающей боли повалился на подушку.
— Ничего, — сказал Краковский ободряюще. — К вечеру будете сидеть прочно.
Минут через тридцать, когда ни хирурга, ни сестер в палате уже не было, Григорий снова попытался сесть. Пошевелил плечами, как научил Красовский, — боль снова пронизала ключицу. И Григорий опять повалился на подушку. Он делал попытки приподняться много раз, пока наконец боль в плече не стала терпимой. Тогда он позвал сестру, попросил подпереть спину подушкой и удержался в сидячей позе надолго.
Вечером, когда в палате зажгли электрический свет, снова появился майор Красовский.
— Вот теперь я вижу ваш характер, Григорий Павлович, — поощрительно сказал доктор, увидев, что Григорий сидит. — Так и держитесь. А за старание придется разрешить вам встретиться с помощниками. Хотите?
— Очень.
Красовский открыл дверь в коридор, позвал:
— Где там ракетчики? Заходите!
В палату, осторожно ступая, вошли сержант Ячменев и ефрейтор Машкин. Оба обветренные, загорелые. В белых халатах они выглядели сущими неграми.
— Ну как вы, товарищ майор? — неторопливо спросил Ячменев, придвигая стул поближе к койке. Машкин тоже пристроился рядом.
— Да вот, видите, уже сижу. — Жогин поднял голову, слегка пошевелил плечами. — А дня через три обещают ногу распеленать. Ходить начну.
— Значит, все в порядке, товарищ майор! — обрадованно воскликнул Ячменев. — А мы боялись. Вот, думаем, досада: такую трудную задачу с планшетом решили, а тут осечка вышла. Обидно!
— Мы даже не спали в ту ночь, — сказал Машкин. — Дежурный требует: «Прекратить шататься, спать сейчас же». А ни у кого сна нет. Смотрим, как сычи, друг на друга: что ж это, расчеты невредимы, а командир пострадал? Вы ведь наводчиков спасали, товарищ майор.
— Ладно, что было, то было. Урок для нас, конечно, серьезный. Но об этом потом. Как сейчас-то дела? Расследование еще не закончено?
Ячменев и Машкин переглянулись.
— Идет, товарищ майор, проверяющие из подразделения почти не уходят, — сказал Ячменев.
— Верно, и сам комдив два раза был, — подтвердил Машкин.
— Причину ищут, — сказал майор, задумавшись.
— Причина
ясная, — пытаясь опередить своего друга, сказал Машкин. — Прошляпил механик-водитель.— Остынь, Костя, не торопись. Тебе же комиссия не докладывала, — заметил степенный Ячменев. Но Машкин не унимался:
— А что, неправда разве? Но ведь механика-водителя в покое не оставляют. Он же по совместительству должен был установку обслуживать. А у него только и заботы своей возлюбленной письма сочинять да хвалиться, что его в отличники зачислили и что разряд ему спортивный присвоили.
— Ладно, Машкин, не горячитесь. — Жогин устало прикрыл глаза. — Будет приказ, тогда потолкуем. А пока приказа ведь нет?
Ячменев осторожно поглядел на дверь и почти шепотом сообщил:
— Начальство как будто военного совета ждет, товарищ майор.
— Откуда вы знаете?
Ячменев объяснил, что эту новость начальник политотдела сообщил.
«Так вот оно что, — встревоженно подумал Григорий. — Почему же начальник политотдела ничего не сказал мне, когда приходил сюда? Пожалел, наверно, как пострадавшего. Напрасно».
Заметив, что лицо больного внезапно помрачнело, Ячменев забеспокоился:
— Извините, товарищ майор, может, я чего недопонял. Может...
— Да нет, все вы хорошо поняли, Ячменев, — успокоил его майор. — Если нет до сих пор никакого приказа, значит, действительно дело наше на военный совет пошло. Ну, этого нужно было и ожидать. Тем более что авария произошла, когда сам замкомандующего был в дивизии.
Машкин с укором покосился на своего друга: «Эх, Митя, Митя! Меня ты одергивал, а сам такого наговорил больному человеку, что теперь он и ночью спать не будет».
Когда Ячменев и Машкин, распрощавшись, ушли, Жогин подозвал сестру и попросил принести бумагу и карандаш. Сестра колебалась, прежде чем выполнить просьбу больного. Но потом все же принесла карандаш, бумагу и даже книжку, чтобы подложить под бумагу. Григорий, пересиливая боль, долго приспосабливался, потом неровным, сбивающимся почерком написал:
«Командиру дивизии генерал-майору Мельникову.
Сейчас, когда проводится расследование аварии, считаю своим долгом доложить, что причина ее заключается главным образом в той нервозности, которая создавалась начальником штаба Жигаревым. По существу, не проходило ни одной учебной недели, чтобы он...»
Григорий задумался, опустил руку с карандашом на одеяло. Потом зачеркнул все, кроме первой фразы, обращенной к комдиву, и написал заново: «...хочу сообщить, что накануне аварии начальник штаба дивизии отменил плановое занятие и вместо него...» Рука майора снова упала на одеяло. «Ты же пытаешься отгородиться, — сказал он себе, — ищешь, на кого бы переложить вину...»
Он скомкал бумагу и сунул листок под подушку.
Затихшая было боль в ключице снова пронзила будто электрическим током. Выронив карандаш, Григорий с глухим стоном повалился на подушку.
Глава четырнадцатая
1
Спускаясь по трапу пассажирского самолета, Мельников окинул взглядом широкую, слегка припорошенную снегом площадку аэропорта. На ней было человек двадцать встречавших, рядком стояли легковые машины. К нему спешил молодой офицер.