Русский

– Когда нас гонят колонной, кого собак обдирать, кого грязное белье полоскать, в стороне остается железная дверь с надписью: «Граница поста». Там два автоматчика. За этой дверью лифт наверх. Колонну с обеих сторон ведут другие два автоматчика, и один замыкает все стадо. Представляешь?

Серж представил унылую колонну, идущую по тоннелю не в ногу, вдоль металлической колеи и обрывков старого кабеля. С двух сторон ее теснят автоматчики, и вышагивает китаец Сен со своей неизменной плеткой, выискивая жертву для избиения. Колонну замыкает хмурый верзила с прыщавым лицом, в черном комбинезоне с металлической надписью: «Секьюрити». И страх, что китаец Сен выберет его, Сержа, и ременная плетка вопьется в его беззащитное тело.

– Теперь смотри, – продолжал Андрей. – Мы становимся в хвост колонны. И как только трогаемся, я бросаюсь на замыкающего, дроблю ему шейный позвонок и из его автомата укладываю тех двоих у двери. Передаю автомат тебе и мчусь к дверям, а ты меня прикрываешь. Таджики при звуках стрельбы побегут, как бараны, сомнут охрану, и у нас будет минута, чтобы открыть дверь и подняться на лифте. А там, наверху, с двумя автоматами прорвемся с боем. Согласен?

Серж смутно представлял описанный бой, не понимал своей роли. Зато отчетливо помнил несчастную голову Раджаба, торчащую среди ободранных собачьих тел, его огромные плачущие глаза и собачью лапу в красно-синих сухожилиях, свисающую из клетки.

– Нет, на меня не рассчитывай. Я с этим не справлюсь, – сказал Серж.

– Хочешь покрыться шерстью и превратиться в животное? У всех русских отрезали яйца! – прошипел с презрением белорус и скрылся под одеялом.

После подъема они не здоровались. Во время завтрака каждый поглощал свое месиво молча, не глядя один на другого. Серж, встав в колонну, видел удалявшуюся железную дверь, за которой находился спасительный лифт, двух автоматчиков, стертую надпись: «Граница поста».

По дороге к рабочим местам китаец Сен отхлестал своей плеткой белоруса, словно чувствовал исходящую от него угрозу, укрощал хлыстом его бунтующую волю. Сержу казалось, что есть его вина в этом жестоком избиении. Он оставил белоруса одного в окружении врагов.

В рабочем отсеке из жестяной трубы свалилась на стол скомканная груда белья. Наверху в отеле продолжались развратные оргии, и не было предела похотям и извращениям.

Он уныло зарядил порошком стиральную машину. Открыл стеклянный люк. Стал набивать бельем дырчатый ротор, заталкивая кулаком несвежую ткань. На одном полотнище разглядел брызги крови, которые складывались в какие-то буквы. Расстелил простыню на столе, и на мятой ткани прерывистыми буквами, брызгами запекшейся крови было написано:

«Серж, меня насилуют каждый день! Нинон!»

Он обморочно читал надпись, еще и еще. Где-то рядом, наверху, в развратном отеле, насиловали его невесту, кидали на кровать, наваливались тяжелыми волосатыми животами, хрипели от наслаждения, вбрасывали в ее лоно свирепое раскаленное семя. И он не в силах прийти ей на помощь. Он ее погубил, отдал палачам и насильникам, и ее чудесная серебристая кожа, смеющиеся глаза, милый розовый рот вызывают похоть у извращенцев и извергов.

Он кинулся к дверям и ударился лицом о железные прутья. Вернулся к столу, где лежал ужасный, написанный кровью транспарант. Жестяная труба, свисавшая с потолка, круглилась своим сияющим полированным нутром. В ней стоял ровный рокот и гул, как будто гудел трансформатор. Если он попытается, как Раджаб, втиснуться в трубу, в него ударят молнии, обовьют электрические разряды – и он, мертвый, обугленный, рухнет на стол.

Была возможность вызвать Вавилу и сказать ему, что он согласен работать, пусть только отпустят невесту. Но тут же он вспомнил чудовищную оргию, хруст переломанных детских пальчиков, хрип женщины, чье горло заливали жидким свинцом, – и понял, что не сможет творить в условиях ада, строить храм, опрокинутый в центр зла. Оставалось одно – побег, который предлагал белорус. Их побуждали к побегу две разные силы. Белоруса – его фантастическая мечта воскресить Советский Союз, служение славянскому герою и избраннику Лукашенко. Его же, Сергея, – только мучительная боль и вина, стремление спасти Нинон.

Вернувшись в спальный отсек, он сказал белорусу:

– Я согласен. Делаем, как ты сказал.

– Отлично! – хлопнул его по плечу белорус. – Я же говорил, что не у всех русских яйца отрезаны!

Серж не спал, глядя на близкий бетонный потолок с тусклым светильником, который вдруг начинал разгораться, одевался прозрачным заревом, становился алым, золотым, его окружали фиолетовые и розовые кольца. Он отделялся от бетонного неба, начинал парить, скользить, мчался в мироздании, как волшебный корабль.

Предстоящая схватка волновала Сержа. Он торопил ее, ждал с нетерпением, когда завоет сирена и все заспанное, угнетенное, безропотное скопище кинется утолять свою животную нужду, свой животный голод. Пугаясь хлыста, сберегая свои жалкие жизни, невольники отправятся выполнять рабскую работу, в которой еще больше утратят человеческое подобие, еще теснее собьются в покорное стадо.

Он же, Серж, не таков. Он преодолел свой страх, свою животную покорность, и его сокровенная суть, которая от ударов бича спряталась в самую сердцевину испуганной и попранной плоти, его личность вновь обрела свободу. Она восстала, она готова сражаться. И то, что должно случиться, будет не просто побег. Это будет восстание. Он добудет в бою оружие. С боем, с победным бесстрашием, сокрушая мучителей, обретет свободу.

Эта мысль казалась ему восхитительной. Никогда прежде он не чувствовал такую потребность в свободе. Он всегда был свободен, и его творчество, его прихоти, выбор знакомств, общение с друзьями и женщинами – это были бесплатные дары свободы, за которые не приходилось сражаться. Его нынешнее заточение и плен, попрание личности, унизительный всеобъемлющий страх подарили ему это удивительное преображение. Победу над страхом, новое обретение личности. Сладость восстания.

Он не думал о неудаче, о возможной смерти в бою. Еще и еще раз представлял бредущую по тоннелю колонну. Сонного верзилу в хвосте, висящий на его плече автомат, маленький, ладный, с золотистым ложем и коротким вороненым стволом, на конце которого прилепилась крохотная чашечка, похожая на темный цветок. Автомат задрожит, затрепещет, и огненные очереди станут рвать малиновую ткань на бедрах китайца, и тот начнет выгибаться на своих кривых волосатых ногах, роняя красную плеть.

Светильник превратился в золотой подсолнух, летал над ним, как волшебный корабль, на котором находился Лукреций Кар, сияли его солнечные глаза. Радовался его преображению, благословлял на восстание.

Чем больше он думал, тем восторженней были его мысли, тем восхитительней казалось его преображение. Он восставал не только против тех, кто его унизил, причинил страдание и горе лично ему. Он восставал против подземного царства, злого колдовства, чудовищного ига, которое нависло над его страной и народом. Против мерзкого злого карлика, желавшего превратить его Родину в подземелье Черного солнца, исповедника религии тьмы. Он, Серж, одинокий воин, восставал против царства зла, был спаситель, сказочный герой, русский богатырь.

Эти мысли помещали Сержа в таинственную, почти бессознательную, забытую глубину русских сказок, народных преданий, фамильных легенд о дедах и прадедах, среди которых были мученики-врачи, погибшие на эпидемиях тифа, поэты, поплатившиеся свободой за вольнолюбивые стихи, офицеры, получившие Георгиевские кресты на германской войне, солдаты, погибшие в кровавом дыму Сталинграда. Серж вдруг ощутил себя продолжателем их судьбы и доли, персонажем русской былины и сказки, героических поэм и эпических романов. И эта вмененная ему доля, совпадающая с героической долей предшественников, восхищала его.