Русский

Он подъехал к тележке, из которой торчала голова белоруса, и мелодично, нараспев, с волнующими интонациями поэта, стал читать:

Когда из рыбьих глаз текут ночные слезыИ грустной желтизной наполнился стакан,Куда упала нить оборванных желаний?Ее достанешь ты лазурною рукой.Пускай исходит звон из глиняных копилокВ кофейной темноте ночных библиотек.И тает синий дым придуманных империй,И пахнет табаком туман твоих волос.На утренней заре прошла седая цапля.Как много тишины в названьях городов.Я книгу заложил цветком в прожилках нежных,И стая сонных рыб ко мне плывет в дожде.

Он читал, тихо раскачиваясь в седле, и абсурд стихотворения действовал на Сержа как анестезия, утоляющая боль близкой смерти. Смерть казалась малой частью огромного абсурдного мира, который был сном, где нет пробуждения. Это была колыбельная перед смертью.

Тат тронул лошадку, приблизился к Сержу, приложил руку к груди, словно хотел сдержать сердцебиение. Нараспев, прикрывая глаза, стал читать:

Цветы упавших пуль, проросшие на клумбах.Вечерний синий грач, присевший на плечо.Мне притчу рассказал в походном лазаретеПечальный капитан, умерший на заре.Она бела лицом, как ледники Кавказа.Мы бились целый день, была река красна.Но, впрочем, как найти ту дивную осину,Чей круглый желтый лист мне ляжет на глаза.Горел в ночи пожар, как мак в саду волшебном.Я надпись прочитал на маковом зерне.Она писала мне, что пуля в пистолетеНе более чем снег на темном рукаве.

Серж понимал, что его усыпляют. Вливают в него убаюкивающее зелье, чтобы мозг его был затуманен и он не смог осознать самую важную в жизни, последнюю перед смертью минуту. Видимо, белорус чувствовал то же самое, потому что он попытался шевельнуть плечами и плюнул в тата, но плевок не достиг цели.

– Я не сержусь на вас, сыны мои, – произнес тат, гарцуя на веселой лошадке. – Я провожаю вас как героев, отдаю вам последние почести. Один из вас через несколько минут сгорит в огне, и добытое из него тепло пойдет на подогрев моей волшебной теплицы. Другой будет превращен в мельчайшие органические частицы, которые пойдут на удобрение тепличных грядок, где я выращиваю Цветы Зла. И пусть ваши головы украсят венки из этих траурных прекрасных цветов.

При этих словах охранники поднесли к тележкам венки из огромных ромашек с черными лепестками и золотой сердцевиной. Увенчали ими головы Сержа и белоруса Андрея. Серж видел, как гневно из-под венка мерцает кровавый глаз Андрея.

– Что задумал, делай скорее, палач!

Из тоннеля с тихим рокотом возник мотовоз. Приблизился к тележкам. Сцепка из обеих тележек и открытой платформы с охранниками была прикреплена к мотовозу, и поезд тронулся. Тат некоторое время провожал их верхом, махал на прощание рукой, а потом отстал.

Вагонетки катились по тоннелю, то попадая в тусклый свет фонаря, то вновь погружаясь в тень. И каждый раз, когда на голову Сержа падал тусклый ком света, ему казалось, что падает камень. Борясь с этими оглушающими ударами, он повторял: «Достойно. Достойно». И эти многократные повторения звучали как заклинания.

Серж видел, как голова белоруса в венке начинает клониться и падать, – и тот неимоверным усилием поднимал голову и что-то начинал бормотать и петь.

Так ехали они довольно долго, пока ни достигли металлических, заслонявших тоннель ворот. Охрана растворила ворота, и поезд проследовал на освещенную площадку, где рельсы вели в просторный грузовой лифт.

Их вознесение на поверхность было шумным и быстрым.

Они оказались в огромном цеху, где двигались транспортеры, перемещались контейнеры с мусором и гудела огнем огромная, в асбестовой шубе печь. В печи растворялся зев, раздвигались металлические черные губы, и возникал алый, с синим отливом язык, который бушевал, плескался, лизал раскаленный свод. Печь жадно чавкала, гудела, как огромное голодное животное, словно требовала пищи. Очередной контейнер с мусором подкатывал к растворенной печи. Падали бортовины контейнера. Тупой чугунный штырь с набалдашником двигал брусок мусора в печь, где на него набрасывался огонь. Ворошил, разваливал и растаскивал мусор. Брусок, охваченный пламенем, распадался, из него вылетали клубы дыма, ядовито-зеленые и грязно-желтые брызги. Он уменьшался, спекался, и печь, чавкая, глотала остатки черного пепла.

– Ну вот, солдат, пора прощаться! – Белорус поднял голову, увенчанную черными ромашками. Его лицо было алым в свете бушующего огня. – Умираем за Родину, а это дано не каждому. Да здравствует Советский Союз!

Борта контейнера, где стоял белорус, опали, и черный штырь с набалдашником, тупой и тяжелый, как танк, надавил на него и двинул в печь.

– Батька! Александр Григорьевич, слышишь меня? – Его двигало в пылающую пасть, он уже был в огне, уже горело окружавшее его тряпье, горел венок, горела голова. Мозг кипел, и пышные факелы били из ушей и рта. Серж видел, как в кромешном пламени, подброшенный взрывом, взлетел белорус и рухнул, погружаясь в красные ворохи пепла.

«Достойно!» – повторял Серж, чувствуя жуткое дыхание печи, ее жадное чавканье и хрип.

Но его повезли прочь от печи, в другой конец цеха, где слышался металлический скрежет и хруст. Двигался непрерывный конвейер, на котором шевелился иссеченный на мелкие обрезки мусор. Стояли железные короба, куда ссыпались и сваливались органические отходы. Над этими коробами нависли отточенные стальные фрезы. Когда короб переполнялся, фреза опускалась, начинала вращаться, секла, рубила, крошила. Казалось, острая, как бритва, спираль крутится в глубине короба, переворачивая и измельчая гнилые фрукты и овощи, остатки испорченной пищи и тела мертвых животных, кости и перья. Короб с измельченной массой опрокидывался над конвейером. Желоб конвейера, полный отходов, уходил в темный прогал стены.

– Ну что, солдат, в атаку! – засмеялся охранник, толкая вперед контейнер.

И, видя близкие лезвия фрезы, слыша хруст рассекаемой материи, испытывая предсмертный ужас, Серж вдруг с невероятной ясностью понял, что не умрет, что будет спасен. Ибо та невидимая загадочная сущность, посетившая его в ночном каземате, вдруг снова возникла, прильнула к нему, окружила своим жарким чудным теплом.

«Спаси! Спаси!» – умолял он, веруя в свое спасение и уже спасенный.

Контейнер взлетел и перевернулся над коробом. Серж стал падать вниз головой, захлебываясь в зловонной жиже. Сверху продолжали валиться мокрые комья. Он выбирался из-под них, жался к стальной стене короба. А сверху опускалась полная блеска спираль, вонзалась, свистела, чмокала, рассекая липкую гущу, выворачивая ее наизнанку, затягивая Сержа в свое смертоносное вращение. «Спаси!» – повторял он, вжимаясь в стальную стенку, чувствуя, как лезвие проходит у его лица, плеча, срезая на плече тонкий слой кожи. И он – не мыслью, не молитвой, а всей внеразумной верой, веруя не разумом, не сердцем, а каждой клеточкой желающего уцелеть тела, но и сердцем, и разумом, и волей, которую отдавал во власть безымянной всемогущей сущности, – бессловесно просил: «Спаси!» Казалось, его тело уменьшается, занимает все меньший объем, все плотнее прижимается к стенке короба, и секущие лезвия не задевают его, а дух, освобожденный от тела, как воздух, пропускает сквозь себя отточенные лопасти. И он повторял бессловесное: «Спаси!»

Внезапно рокот умолк. Спиралевидная гильотина остановилась, и он видел у глаз стертое до блеска лезвие. Потом оно с чавканьем ушло вверх. Короб накренился, навис над конвейером и вывалил в желоб все измельченное содержимое. Серж упал и вытянулся в желобе, как в окопе. На него навалилась измельченная масса, и конвейер повлек его в стенной пролом. Он поднял голову и осмотрелся. Конвейер двигался сквозь полутемный промежуток туда, где снова ярко горел свет.

Серж со связанными руками стал извиваться, как змея. Перевалился через край и упал на бетонный пол. Узлы веревки, пропитанные жижей, размягчились, и он освободил руки. В полутьме виднелся яркий пролом в стене, наполненный солнцем. Серж нырнул в него, ослеп от солнечной белизны, задохнулся от сладкого морозного воздуха. Кинулся под какие-то вагоны. Перебежал какие-то стальные пути. Увидел у котлована рыжий бульдозер. Мотор работал, но хозяина не было. Дверца была приоткрыта, и на сиденье лежала поношенная телогрейка. Серж схватил ее, набросил на свои мокрые, начинавшие коченеть плечи. На мгновение заглянул в зеркало, притороченное к кабине. На него глянуло изможденное, измызганное, в ссадинах и кровоподтеках лицо. Волосы на голове, неопрятная борода и усы – все было белым. Он стал седым. Соскочил с бульдозера и, согнувшись, петляя, как заяц, побежал вдоль заводских корпусов, туда, где шумел зимний, солнечный город.

Часть вторая

Глава тринадцатая

Он бежал по тротуарам, чувствуя, как замерзает пропитанная жижей одежда. Начинает хрустеть, как ломкий хитин, в котором дышит, торопится, спасается от погони измученное тело, но душа ликует, празднуя чудесное избавление. Он забегал в магазины, чтобы согреться, но, чувствуя на себе косые взгляды, быстро покидал теплое помещение. Подсаживался в попутные троллейбусы и автобусы, но после сердитых окриков, требующих, чтобы он купил билет, ему приходилось выскакивать на мороз.