Салажонок

– Что же это такое?
– забегал Мазгана.
– Как же это так? Приказано принять снаряды и еще что-то - я забыл, как оно называется. Разве же можно всем уходить?

– Я пойду, - вставая, сказал Суслов. Первое мая для него было не столько праздником трудящихся всего мира, сколько предлогом погулять. Погода стояла отличная, а баталер взамен неисправной выдал новую пару обуви.

– Идем, - поддержал машинист Засекин, старый рабочий, всерьез принимавший демонстрацию.

– Товарищи моряки!
– продолжал волноваться командир.
– Пусть хоть половина останется. Я очень прошу и даже приказываю.

Но ни просьбы, ни приказания не действовали: он был глубоко штатским человеком.

– Идем, братва!
– снова позвал голос со стенки.

Васька взглянул наверх и не поверил своим глазам. Перед ним, весь в белом, с золотыми пуговицами, стоял самый настоящий офицер.

– Товарищ Безенцов, - взмолился командир.
– Вы их зовете, а у меня всякие работы. Что же мне делать, если вы их зовете?

– Товарищ Мазгана, - ответил офицер, - вам лучше всего ничего не делать.

– Но как же тогда с этими снарядами?

– У меня на "Разине" все работы закончены. Сами виноваты, если у вас беспорядок. Задерживать команду не имеете права. Сегодня наш, пролетарский день!

Голос Безенцова, сперва сухой и насмешливый, к концу приобрел неожиданную торжественность.

– Не виноват!
– запротестовал Мазгана.
– Вагон только что подали. Но вы, конечно, правы - пролетарский день. Я готов. Я сам с ними пойду.

– Орел командир!
– одобрил Безенцов, и команда "Республиканца" захохотала:

– Самый форменный орел!

– Только что не о двух головах!

– Не дело, - пробормотал Ситников.
– Какой ни есть, а все-таки командир. И работе тоже нельзя стоять.

– Не годится, - согласился Шарапов.

Васька долго крепился, но больше не мог. Такое офицерье он видел в белых обозах. По такому садил из пулемета. Он подошел к борту и задрал голову:

– А ты здесь кто?

Безенцов, чуть подняв брови, взглянул на него, но сразу же отвернулся.

– Ты кто, спрашиваю?
– повысил голос Васька, Приходилось отвечать, и Безенцов улыбнулся:

– Надеру уши - узнаешь.

– Не надерешь, - ответил Васька, взявшись за гранату.

"Связываться с мальчишкой? Еще китель выпачкаешь", - Безенцов пожал плечами, повернулся на каблуках и ушел. Он не испугался, но тем не менее Васька почувствовал себя победителем.

– Молодцом, салага, - сказал Шарапов.
– Не люблю белоштанного. Сам дал бы ему раза.
– Это звучало похвалой Ваське, и он выпятил грудь, но, встретившись глазами с Ситниковым, смутился.

– Уши надрать тебе все же надо б, - сказал Ситников.
– Безенцов этот командует сторожевиком "Разиным". Может, он и сволочь - про это не скажу. Однако контрреволюцией не запятнан и командир корабля. Лаяться, значит, нечего.

Десять лет входила морская служба в Ситникова. Дисциплина оставалась для него дисциплиной и в революции. Безенцов все-таки был командиром.

Безенцов или Мазгана? Который лучше? Мазгана, видно, хотел бы делать дело, да не умеет. Неплохой человек, только шляпа. Безенцов - из старых офицеров, командир что надо, и на словах будто хорош, однако в душу ему не влезешь. Больно скользкий.

– Не наш, - сказал Шарапов.

– А где возьмешь наших?
– спросил Ситников.
– Наши еще не учены.
– И, подумав, добавил: - Пускай пока что действует. Первое дело - налаженность. Налаженность - значит, организация, а без командиров ее не создашь.

Ситников, конечно, был прав: за неимением своих приходилось брать сомнительного Безенцова. Совершенно так же вместо крейсеров брали вооруженные буксиры. Воевали с чем были.

Сейчас, однако, не воевали. Сейчас был мир, штиль и плывущий от зноя горизонт. Духовая музыка где-то на полпути к городу, сонные, обезлюдевшие корабли у стенки, свисток паровоза и лязг ударивших друг в друга буферов.

– Ты сказал "салага", - вспомнил Васька.
– Что такое салага?

– Рыбка такая, - ответил Шарапов, - маленькая.

– Так у нас мальцов зовут, - объяснил Ситников.
– Салагами да салажатами... Ты, значит, тоже салажонок, только тебя еще драть надо, чтобы толк вышел.

Больше говорить не хотелось: слишком парило. Воздух поднимался дрожащими струями от железной палубы, как от плиты. Небо было совершенно неподвижным. Васька откинулся навзничь, почувствовал под головой сложенный бухтой трос и закрыл глаза. Трос был смоленый - от него шел хороший запах. Вообще было хорошо.

– "Данай" в море, - глухо, откуда-то издалека сказал Ситников.

– Плавает, - подтвердил еще более далекий Шарапов.

"Что такое Данай?
– хотел спросить Васька, но выговорить не смог.
– Что такое Данай? Вероятно, какая-нибудь штука?" - и сразу Васька увидел широкое море, а на нем невероятную штуку - вроде крысы в четыреста восемьдесят два фута длиною. У ней было двенадцать ног - все в новеньких штиблетах, и она плавала медленно, перебирая ими масляную воду. Глаза у нее были серые и навыкате, как у Безенцова. Она усмехнулась узким ртом, и внезапно голоса прокричали:

– "Данай"! "Данай"!

Тогда ударила двенадцатидюймовая пушка.

– "Данай"!
– громко сказал Ситников.

Васька открыл глаза, но никак не мог прийти в себя. Почему-то Ситников стоял над ним с плотно сжатыми губами и взволнованным лицом.

– Удирает!
– крикнул кто-то с мостика, и за криком ударил новый орудийный выстрел. От выстрела Васька вскочил.

Полным ходом к воротам порта шел небольшой сторожевик под красным флагом. Прямо за его кормой встали два стеклянных столба. Когда они рассыпались, долетел короткий звук разрыва.

– Недолет, - отметил Шарапов и как мог глубже засунул руки в карманы. Помочь "Данаю" было невозможно, а чувствовать руки незанятыми - мучительно. На корме "Даная" вспыхнул желтый огонь - выстрел. Он отбивался. От кого? И Васька далеко, почти на самом горизонте, увидел два синих силуэта.

– "Страж" и "Грозный", - сказал Ситников.
– Те самые, что обстреляли Таганрог. Кроют шестидюймовками.

Высокие корабли на горизонте были врагом, убегающий сторожевик - своим. Это Васька понял сразу.