Салажонок

– Знаю, но иначе поступить не мог. Не повел бы их сам, пошли бы без меня. Такой номер, конечно, не повторится...

– Будьте спокойны, - ответил комиссар и вышел на верхнюю палубу.

Наверху шла приборка. Струя брандспойта разбивалась дождем на брезентовом обвесе мостика, на выставленной за борт шлюпке, на стеклах машинных люков. Щетки с песком терли палубу. Комиссар, уклоняясь от брызг, прошел в нос, где Васька чистил доверенный ему Шараповым пулемет левого борта.

– Смотри, салага, - сказал комиссар, - чтобы не было заеданий, когда он понадобится. Понятно?

– Есть!
– ответил Васька,

Он был вполне доволен жизнью: кормили его в меру и вовремя, койку отвели удобную, работу дали хорошую. Гранаты у него отобрали, но вместо них выдали полное обмундирование: рабочее и выходное. Самое маленькое - пятого роста и вдобавок ушитое любителем портняжного дела комендором Туркиным. А главное относились к нему отлично. Хвалили за бой первого мая и даже подарили матросский нож со свайкой и зажигалку, ему, впрочем, совершенно ненужную.

От всего этого он позабыл о своем партизанском свободолюбии, стал солиднее и, подражая Шарапову, приучился мыться и говорить короткими фразами. Сторожевик "Степан Разин" сделался для него центром вселенной, и к другим судам своего же дивизиона он стал относиться свысока. "Пролетарий" казался ему куцым и нескладным, а "Данай", даром что самый быстроходный, просто никуда не годился: труба облезлая, на палубе всякое барахло валяется, и командир усатый какой-то, вроде Мазганы. То ли дело "Степан Разин"!

Постепенно Васька начал восхищаться даже Безенцовым. Какой ни есть белоштанник, а командир самый настоящий - все дело насквозь видит. Его даже комиссар Дымов одобряет. Никогда против него не говорит.

Васька сильно верил Дымову и, конечно, не знал, что комиссарам в целях укрепления судовой дисциплины надлежит всемерно поддерживать авторитет комсостава. Он вполне искренно сожалел о прежних своих мыслях и поступках. Как его угораздило кричать на Безенцова?

– Так, - сказал Безенцов, и Васька вздрогнул. Безенцов подошел к его пулемету, внимательно со всех сторон его осмотрел и одобрил: - Хорошо надраил.

– Есть хорошо надраил!
– звонко ответил Васька, думая, что отвечает по положению. Командирская похвала была для него новостью. Он сиял.

– Работать умеешь, - сказал Безенцов.
– Только пулемет не для тебя. Будешь у меня вестовым.

– Есть, - обрадовался Васька, хотя и не понял.- А что делать?

– Прибираться в моей каюте, вещи чистить, на стол подавать. Дело простое.

Васька обомлел. Вестовой, оказывается, был чем-то вроде слуги.

– Лучше не надо, товарищ командир,- вдруг сказал он.

– То есть как так не надо? Не хочешь выполнять приказания?

Устав Красного Флота воспрещал командному составу пользоваться услугами военморов, - об этом Васька уже слыхал.

– Не могу я, товарищ командир. Я теперь военный моряк.

– Ты?
– удивился Безенцов.
– С каких это пор?

Васька потемнел. Вся его благоприобретенная солидность разом с него слетела. Все уважение к судовой дисциплине и личности командира пошло прахом. Левую руку он засунул за пояс, правую ногу демонстративно выставил вперед.

– Катись, пожалуй!

Тогда взорвался Безенцов. В противоположность Ваське он совершенно побелел и закричал тонким голосом, но сразу осекся. Его взял за плечо комиссар Дымов.

– Почему такое происшествие?

Безенцов с неожиданным спокойствием объяснил:

– Отказ выполнить приказание и, кроме того, хулиганство. Поскольку пулемет для мальчишки - слишком ответственное заведование, хотел мальчишку перевести в вестовые, на что имел все законные основания: он служит по вольному найму.

– Холуем служить не нанимался, - не выдержал Васька.

– Молчи покуда, - посоветовал комиссар.
– Дальше?

Безенцов продолжал:

– На приказание при всей команде получил ответ: "Катись!"

Команда, хотя и не вся, смотрела внимательно. Брандспойт перестал качать, и люди оставили щетки. Комендор Туркин выступил вперед:

– Он сперва по-хорошему просился, чтоб не назначали.

Дымсв молчал. Команда - на Васькиной стороне, а командир, конечно, сомнительный элемент. С другой стороны: дисциплине нанесен удар... Как в таком случае надлежит поступить комиссару?

– Вот что, - сказал он наконец.
– Значит, невыполнение приказа. Для почину тебе десять дней ареста, а больше шуметь не советую. Обломаем, будь спокоен.И, обернувшись к Безенцову, добавил: - Вестового добудем другого. Этот не годится. Его бы приладить сигнальным учеником. По сигнальной части у нас нехватка.

Таким образом, дисциплина была соблюдена. Безенцов посажен на место, и Васька сделан сигнальным учеником. Васька не протестовал.

Сигнальное дело - семафор, флаги и прочее - ему понравилось, а десять дней без берега для него прошли незаметно. Берегом он не интересовался, а с мостика отлично было видно все, что делалось в гавани.

"Данай" привел ледокол "Знамя социализма", два с лишним года пролежавший на дне перед устьем Кальмиуса. Ледокол до половины трубы сплошь зарос зеленью. По палубе его почти невозможно было ходить: люди скользили и падали, как на льду. Его чистили и одновременно вооружали стотридцатимиллиметровой артиллерией.

Колесный буксир "Красный Таганрог" повел уже вооруженную шестидюймовкой баржу "Революцию" на пробную стрельбу к Белосарайской косе. На ходу баржа сидела свиньей - носом вниз, и команды стоявших у стенки судов выкрикивали по ее адресу сомнительные комплименты.

Все эти факты Васька отмечал с удовлетворением,- флотилия строилась.

Флотилия действительно строилась. Землеотвозные шаланды "Буденный", "Красная звезда" и "Свобода" превращалась в канонерские лодки. У них было открывающееся днище и вода в люках по ватерлинию. Поверх воды укладывали дощатые настилы, а на них устраивали жилые помещения и артиллерийские погреба. Тяжелые орудия устанавливали на невероятной системе стальных креплений.

– Ни черта из этого не выйдет, - вернувшись с осмотра "Свободы", сказал Безенцов. В кают-компании наедине с комиссаром он мог говорить открыто.

– А может, выйдет?
– не поверил комиссар Дымов, но Безенцов был совершенно мрачен.

– Какая из этой "Свободы" канлодка? Будет давать четыре узла ходу, а противник ходит по десять - двенадцать... И потом, артиллерия, - ставят ее без всякого смысла и расчета, прямо так. Как бы не вышло то же, что в Нижнем. Там завинтили чуть не восьмидюймовую пушку на простой колесный пароход, выстрелили, а он и рассыпался.

Дымов зевнул.

– В Нижнем я работал, однако такого дела не припомню. Похоже на контрреволюционные слухи.