Саспыга

Мы давно пересекли основную тропу, продрались сквозь болотистый серебристый ивняк и теперь поднимаемся по замысловатой траектории, обходя небольшие скалки, надежно оплетенные корнями низкорослых кедрушек. С вершины одного из деревьев срывается маленький соколок с голубовато-стальными крыльями и молниеносно лавирует, преследуя пухлую пичугу. Из крупной осыпи по левую руку нас освистывают сурки — они так близко, что можно рассмотреть двух часовых: стоят на камнях жирными рыжими столбиками. А я считала Аккаю скучной…

Еще вчера я думала, что навсегда потеряла интерес к новым местам. Но, наверное, его нельзя потерять. Возможно, желание пролезть новой тропой, а лучше — и вовсе без нее, жажда пробиться в нехоженое и посмотреть, что там дальше, — и есть я. Я — та, кто хочет бродить по этим горам и рассказывать о них, и если я перестану смотреть и замолчу, если мне станет неинтересно…

(мягкая трава под босыми ногами

белая коновязь от преисподней до неба

слишком густой воздух растворяет

освобождает от тугой оболочки)

Саспыга близко, но время у нас еще есть.

…Санька покуривает на ходу, стряхивая пепел мимо конского плеча, и вид у него мечтательный, почти вдохновенный.

— Я, знаешь, не для себя стараюсь, — говорит он, сидя вполоборота и убедительно тыча сигаретой в воздух. — Пусть себе ржут, потом спасибо скажут. Сейчас всем нашим удача нужна, ясно? Ты-то что, приехала, по тайге побегала и уехала, ты не знаешь…

— Ну, я возвращаюсь каждый год, — бормочу я.

Для меня главный источник деревенских новостей — Генка; Генка поговорить о новостях любит — все равно с кем — и говорит складно, но всякий раз, послушав его, хочется удавиться. Как любой человек, из потока направленной в никуда речи я улавливаю только то, что меня задевает. И каждый год слышу от Генки: новая турбаза там, дорогие модные коттеджи сям. Дорога и еще одна дорога. Горнолыжная трасса на Озерах. Камеры на каждом дереве в лесу, внезапно оказавшемся собственностью корпорации, — черт знает что они там строят, вроде еще одну турбазу, никто не знает, потому что местных туда не берут, даже конюхов нанимают в других областях: пусть угробят половину голов, зато чужаки. Все это пока — не на нашем маршруте, пока еще нет; но — все ближе, все теснее. Каждый раз, послушав Генку, я думаю: наверное, это мой последний сезон. Ну, может, предпоследний. И уговариваю себя: в этом году не достроят, может, даже в следующем не справятся. Мне нужно верить в это, иначе я не смогу дышать. Оболочку моего мира грызут, я знаю, что скоро она лопнет, но каждый раз думаю: не сегодня. Я не знаю, как жить, когда этот мир сольется со всем остальным и перестанет существовать, и отбрасываю эти мысли, едва завидев их тень. Я баюкаю свою любовь, как раненую руку, и отдергиваю ее от всего, что может задеть, еще до того, как осознаю опасность. Но боль — боль остается.

Может быть, если я еще раз поем мяса саспыги, мне будет легче.

Может, я даже перестану видеть Асины пальцы, скребущие по камню.

Но, думаю, у Саньки другие заботы. Вот землю вокруг деревни из-за туристического бума скупают — это да, это его волнует: скотину пасти становится негде, да и с дровами все сложнее…

— …и, главное, слышь, она ведь здоровая, кто как говорит, но не меньше козла размером, — говорит тем временем Санька. — Ее же всего по кусочку нужно, на всех хватит. Я слыхал, его вообще много нельзя есть, крыша съедет. А помаленьку — это же… Я знаешь что думаю? — Санька понижает голос, хотя вокруг на десятки километров никого нет. — Я ее закопчу — ну вот как маралятину — и отправлю… у меня два другана там, — ну, ты поняла, — мы с одним за одной партой сидели… Им-то вообще надо… Как ты думаешь, выйдет? Послать-то? Поди, пропустят?

Я деревянно наклоняюсь и треплю шею Караша, чтобы скрыть лицо.

— Не знаю, Сань, — бормочу я. — Не разбираюсь в этом.

Зря прячусь — Санька на меня не смотрит. Санька загорелся.

— Я вот думаю, поди пропустят, — оживленно говорит он. — Продукты ведь можно в посылки класть, мало ли, может, я говядины насолил, кто там разберет, правда?

— Наверное. — Я закусываю губу. — Только вряд ли им это поможет.

— Удача-то не поможет? Шутишь?

— Я слышала, освобождение от печалей. Не удача.

— Разве это не одно и то же? — Я отрицательно мычу. — Да ну, — отмахивается Санька. — Если тебе по жизни везет, то и печалиться не о чем, что, скажешь, не так?

Мне вдруг хочется спросить, сколько Саньке лет, и я прикусываю язык.

— Смотри! — хриплым шепотом орет Санька. — На два часа, рядом со снежником, ну же!

Я смотрю изо всех сил, но так, чтобы вовремя моргнуть: важно не смотреть на бошку, а то сплохеет. Но до осыпи, на которую показывает Санька, не меньше километра. Смешно даже надеяться заметить на таком расстоянии серое на сером, но я смотрю. Сумрачное пятно скользит по камням, но оно слишком темное и слишком близкое, и быстро становится понятно, что это всего лишь тень птицы. Я мигаю от света, и на фоне гольца плывут красно-зеленые светящиеся пятна. Это все движение, которое я могу увидеть.

Санька в нетерпении привстает на стременах. Его азарт передается Бобику, и тот дергается и рывками поджимает зад, готовый сорваться галопом неведомо куда. Проблема в том, что напрямую здесь не то что галопом — самым тихим шагом не пройти. Я лихорадочно рассматриваю склон, выискивая среди курумника и можжевеловых зарослей хотя бы намек на проход. Кошусь на Саньку — тот тоже шарит взглядом среди камней, то и дело вскидывая глаза наверх, туда, где движется невидимая для меня тень. Почти беззвучно шевелит губами:

— Если туда… потом вбок двинуть… Ах ты, сука, ушла! — с досадой восклицает он. Дышит часто, как загнанный, на посеревшей коже проступили мелкие капельки пота, черные волосы прилипли ко лбу. Санька оборачивается ко мне, и в его широко раскрытых глазах плещется изумление. — Видала, какая здоровая? — хрипло шепчет он. — Да она с коня! Это прикинь сколько мяса… — Несколько мгновений он смотрит в никуда, потом встряхивается. Становится деловито-оживленным. — Половину спокойно загнать можно, все равно всем хватит. Говорят, за нее бешеное бабло платят те, кто понимает. — Я пытаюсь возразить, и он широко поводит рукой: — Да ты не бойся, я с тобой поделюсь, все по-честному. Дядька мой одного мужика знает, он мне его телефон даст…

Я вспоминаю, как Сыч говорил о каком-то человечке с телефончиком, и подспудная мысль, которую я никак не могу поймать, заставляет меня спросить:

— А кстати, как он поживает, дядька твой? Что-то я его сто лет не видела…

— И не увидишь! — усмехается Санька. — Он нынче большой человек стал, если даже вдруг захочет сюда подняться, его вертушкой забросят, жопу об седло сбивать не придется.

— Как-то не слишком весело звучит, — говорю я, и Санька пожимает плечами: а кто тут говорит о веселье? — И насколько он большой человек? Чем вообще занимается?

— Чем надо, — отрезает Санька и отводит глаза. — Ты только не думай, он с нами всегда — на праздники там заехать или помочь чем. Но о своих делах не болтает, и я не буду.

Ну да. Мы тут охотимся на саспыгу и поэтому не вдаемся в детали. Я начинаю злиться:

— А что так? Боишься собственного дядьки? Или стесняешься?

— Да иди ты… — заводится Санька.

У меня вдруг темнеет в глазах, а седло подо мной плывет, будто Караш потерял равновесие и валится набок. Я рывком перевешиваюсь на другую сторону, и Караш торопливо переступает с ноги на ногу, восстанавливая равновесие.