Саспыга

— Да нормально все будет. Ну поехали! — Я едва не подпрыгиваю на лавке, складываю ладони у груди, делаю умильные глаза. Девушка просит покататься, неужели откажете? Я улыбаюсь самой милой улыбкой. Я не хочу, чтобы они заметили: это не только жгучее, зудящее любопытство. И даже не желание потом об этом рассказывать — как упоительно потом будет об этом рассказывать! Меня гонит воспоминание о шелесте на осыпи. Что бы ни ходило там — я должна встретиться с этим лицом к лицу. Иначе я никогда не смогу проехать одна по верхней тропе. Может быть, вообще больше не смогу никуда поехать одна…

Не то чтобы мои просьбы всерьез трогают Сыча и Мишку. Но они думают о коне Андрея Таежника. Я знаю, они думают о нем.

— А что, сказки сказками, — наконец медленно заговаривает Сыч, — а я знаю одного человечка из… а, неважно. В общем, был один, намекал, что купит за любое бабло. Мясо-то. Саспыжье. Псих, конечно, сами знаете, к нам такие все время едут, эзотерики-хренотерики, только этот другой… — Сыч слегка передергивается. — Ну я послал его, конечно, а телефончик-то записал…

И наутро мы погнали.

…А Ленчика там не было, вспоминаю я. Ленчик как-то по дороге сам собой прицепился. Он всегда так.

И я никак не могу вспомнить, кто же был третий — тощий такой, молчаливый, со скрытым тенью длинным лицом.

— Что-то мне даже обидно, что ты тогда сумела дядьку моего уболтать, а меня пацаны даже слушать не стали, — говорит Санька, и по нему видно: и правда расстроен. — А у меня вообще все четко было, не наугад звал…

Наверное, это еще одна примета, что в горах появилась саспыга: дурак, который верит в сказки и заражает своей верой остальных. Санька говорит, что у него ничего не вышло, но меня-то он уговорил… Может, три дня назад, когда он подбивал на охоту Генку с Костей, саспыги еще не было. В воздухе еще не витал морочащий, затягивающий запах ее мяса, на который надо просто указать, чтобы остальные осознали его и согласились. Но если три дня назад саспыги не было, с чего бы она теперь появилась? Так или иначе — тот, кто поверит в нее и расскажет остальным, что именно они чуют, нужен всегда.

— Ты, наверное, не умеешь глазки строить, — утешаю я, и Санька смущенно ржет. Я улыбаюсь — получается бледно, но все-таки получается. Спрашиваю: — Помнишь, у нас в позапрошлом году в группе пацан плакал?

— Такое забудешь, — ухмыляется Санька, — я ему как только зубы не заговаривал, думал, крыша съедет от его нытья.

— Да, я тоже…

…слишком большой, чтобы уместиться в мамином седле, слишком маленький, чтобы управлять конем самому, — лет семи. Никто и не ждал, что он управится, — на такой случай есть детские кони, не обязательно даже старые, но всё повидавшие, непрошибаемо спокойные, абсолютно надежные мерина. Тому мальчику достался уже старенький Имбирь. К тому времени он превратился в нежную и хитрую рыжую морду, самого детского из детских коней. На Имбире можно было только сидеть и ждать, когда он, сожрав по дороге всю траву, до которой дотянется, довезет до стоянки и припаркуется ровно у того дерева, к которому привык.

Через полчаса после выхода мальчик начал плакать.

Мы расспрашивали его как могли: трудно? Страшно? Болит где-нибудь? Конь не слушается — сердишься? Не получается, не нравится? Мальчик мотал головой, отворачивался и бормотал, что все нормально, но, как только мы трогались с места, снова принимался беззвучно, тайком рыдать.

На следующий день он сказал, что больше не поедет верхом. Не только на Имбире, вообще ни на ком; сказал, что пойдет пешком, а Имочку поведет в поводу. Нет, Имбирь ему нравится, очень нравится… тут он снова залился слезами.

В конце концов он, конечно, признался — это было именно признание, сделанное в крайнем отчаянии; причину своих рыданий он считал постыдной тайной и, похоже, собирался жить с ней вечно. А дело оказалось в неверно понятых объяснениях: мы много чего объясняли перед походом, и в голове мальчишки царил хаос, разделенный областями вакуума. Чего еще ждать от ребенка, впервые в жизни окруженного лошадьми, горами, собаками, курами, костром…

Мы говорили: старайтесь не давать коням есть на ходу, это вредно и неудобно; вы не сможете, но хотя бы попытайтесь.

Мы говорили: ни в коем случае не давайте пить коням потными, по жаре — это может их убить.

И мальчик запомнил крепко-накрепко: если конь будет есть на ходу, он умрет.

И он старался, старался изо всех своих детских сил, стер поводом пальцы до кровавых волдырей и прятал их от мамы, но, конечно, никак не мог помешать Имбирю жрать. И думал, что своим бессилием, своим неумением каждую секунду убивает такого милого, ласкового Имочку, рыжую морду с умными лукавыми глазами и симпатичной белой проточиной на носу…

— А это ты к чему? — спрашивает Санька.

— Да так, — я передергиваю плечами. — Кажется, я последние несколько дней как тот пацан. Мучаюсь, реву, без рук уже осталась, а на самом деле сделать ничего не могу, а главное — и не надо…

Санька пожимает плечами. К аналогиям он равнодушен.

— Ну, ты как? — жадно спрашивает он. — Оклемалась?

Вместо ответа я встаю, потягиваюсь, сгибаю и разгибаю спину. Ушибленная нога болит, и ладони тоже, и я бы, конечно, еще поспала. Но я оклемалась. И, главное, знаю, что делать. Больше никаких сомнений, никаких размышлений, как поступить, никакого ощущения, что я овца на веревочке обстоятельств, и попыток сопротивляться этой неумолимой веревочке.

— Погнали, — говорю я Саньке, и он радостно подскакивает.

— Ты пока отдыхай еще, только по паре бутеров нам скидай, ладно? Я тебе коня поседлаю.

2

Когда скотину сбивают на трассе, виноватым считается ее владелец, и, если его найдут, ему придется платить штраф. А если кто-то выбивается в начальники, про него говорят: он, поди, саспыгу ел. Ася начала оборачивать книги в бумагу, когда поняла, что люди прочитывают под теми же обложками нечто совсем другое, просто состоящее из таких же слов.

Конские копыта с хрустом вбивают в белый мех ягеля пурпур и синь фиалок. Под обжигающим солнцем, против холодного ветра мы едем поперек Аккаи, к гольцу на дальнем краю долины. Двигаемся сквозь горько-сладкий запах горячих камней, можжевельника и смородины. Санька говорит, что вроде бы заметил там что-то накануне — то ли услышал шорохи, то ли увидел скатившиеся камни. Он не вдается в подробности. Так охотятся на саспыгу: избегая подробностей.

Думаю, ничего он не видел и не слышал на гольце. Думаю, он там что-то почувствовал. Может быть, ощутил, как плавно выскальзывает из-под него седло. Или воздух вдруг сделался сплетенным из стеклянных нитей. Или показалось Саньке, что он не едет на коне по горам, а лежит в кровати, натянув на голову одеяло, потный, испуганный и потерянный, одеяло шуршит в ухо, и он рад: шорох ткани заглушает то, что он не хочет слышать. Например, как любимый дядька, здоровенный, квадратный, грудь колесом, разговаривает во дворе — в дом не зовет — с неприметным городским хреном, и в голосе у дядьки его вечная колкая усмешечка, но под ней — страх…

Еще думаю: наверное, перышки саспыги покажутся Саньке розоватыми, и он поймет, что однажды уже видел их, но не вспомнит, где и когда, только смутится — и тут же отгонит это смущение. Я это знаю, хотя не могу объяснить себе откуда. Или тоже не вникаю в детали: ведь я охочусь на саспыгу, и здесь так положено.

И я уверена, что мы зря едем, — если саспыга и была вчера на гольце, то уже ушла. Я, кажется, знаю, где искать и куда мы в конце концов за ней придем. Но я не спорю. Дело вот в чем: я ни разу не была на той стороне Аккаи, да и никто толком не был: зачем лезть в камни над проходной долиной. И мне любопытно.