Секториум

— Где ж я те его?..

— Подумай. Это же элементарная штука. Черный ящик у тебя в самолете есть?

Юстин смял папиросу и вставил в рот, прижав ее к десне разболтанным протезом.

— Неа…

— А в ангаре?

— Надо пошуршать. — Он прикурил и положил под голову скомканные останки плаща. — Можа и есть.

Я устроилась рядом. Пока мы разговаривали, не так сильно болел локоть. Как только умолкали, боль становилась невыносимой.

— Дай, затянусь.

Юстин недобро покосился, словно я посягнула на святое.

— Те не схренеет?

— Хочу отключиться и очнуться на Лунной Базе.

После затяжки я решила, что лучше вообще не курить, чем курить «Беломор».

— Давай, я в следующий раз «Мальборо» привезу?

— «Мальборо» для дамочек, — заявил Юстин.

— Ну, «Кэмел». Все не такая гадость.

— Ну, ты, блин, даешь! Нахрена ж это курить, если оно не вонючее? Так я что ли и воздухом подышать могу.

Юстин высосал папиросу, сплюнул на камень и разлегся.

— Как называется эта планета?

— Х… ее знает. Никак не называется. Номер имеет, да и все. Дык, Земля ж тоже, нахрен, никак не называется. Она ваще, двойной планетой записана.

— Ты можешь иногда не материться?

— Могу, — признался Юстин. — Но недолго. У меня тады шкура чешется.

— Лучше чешись.

— Ну, ты, я гляжу, отошла?

— Лети в ангар, найди магнитофон. Если встретишь Птицелова, скажи, что я его жду.

— Скажи… — засмеялся Юстин и закашлялся от смеха. — Я-то скажу, только они не поймут них…фига по-нашему. Я-то скажу, мне-то чо, жалко что ли?

Когда на этой планете кончаются одни сутки и начинаются следующие, знал только Юстин, и только потому, что имел местный хронометр. Мои часы не соответствовали здешнему распорядку. Когда мы, забывшись в товарищеской беседе, перевалили в новый день, я не почувствовала, просто захотела спать, но проходя мимо срамного места, поежилась. Я решила на всякий случай накинуть плащ, который волочился за мной по плитам. В шторе цирка осталась черная дыра, видимо, от моего пролета. Лохмотья шевелились на сквозняке, на моей заднице зияла такая же… «дверь в непознанное». Зато рука онемела по самую ключицу, и я забыла о ней надолго.

В маленьком цирке по-прежнему не было ни души. Только арена казалась бездонным колодцем в пропасть. Я легла и постаралась вспомнить урок Птицелова. Воспоминания были недосягаемы, с нечеткими линиями, невнятными формами. Я не могла представить его лица. Перед глазами кружили лучи прожекторов, фонари светились в летнем парке, погружались в застывшее море камня. Я старалась вспомнить лица землян, но они проваливались следом, пространство теряло свойство неподвижности и стягивалось воронкой. То ли надвигался сон, то ли пробуждение оттого, что, до сей поры, казалось жизнью. В голове не держалось ничего, только бродячие образы выплывали из черного колодца, заплетались узором, уносились прочь.

— Ира!!! — я вскочила с арены, не соображая, что происходит. — Ира!!! — кричало что-то внутри меня истошно, словно било током. — Уснула что ли? — в цирке по-прежнему не было ни души. От испуга я залегла у бортика. — И…ра… — надрывался голос внутри меня, слишком громкий для галлюцинации. — Проснись! — от страха я вконец перестала соображать и начала метаться, как обезьяна по клетке, в надежде убежать от кошмара, неожиданно проникшего в мое сознание. — Проснись, проснись! — кричал голос и гнался за мной. — Сюда говори! Сюда, ё моё! Я тя не слышу!

То ли паника благотворно повлияла на рассудок, то ли я окончательно проснулась, только вдруг до меня дошло, что это голосит передатчик, который Юстин прикрепил к моему воротнику.

— Он явилси… Твой Птицелов. Слышь? Я сказал, что ты ждешь. Он сказал, что знает. Желтый твой… эй, ты где? Он спросил, как твои дела, а я понял. Эй?!

Выскочив на улицу, я почувствовала истерический прилив сил, и побежала к главному цирку, но по дороге мой взгляд опять привлекло срамное место. Выжженная дыра была искусно задрапирована складками. Этот факт привел меня в ярость, и, вонзившись с разбегу в шторный лабиринт, я стала прокладывать себе дорогу.

Из темноты на меня высунулись два глаза, и все усилия вдруг оказались бесполезными. Мои попытки двигаться вперед не имели результата, словно впереди возникла прозрачная стена. Я стала лихорадочно искать причину и обнаружила нечто возмутительное, то, во что невозможно было поверить. Эта гадина держала меня прямо за больной локоть. Его счастье, что я увидела это раньше, чем почувствовала боль. Его двойное счастье, что в тот момент мне было трудно постичь причину такого невероятного свинства. Осталось принять очевидное. Очевидным было то, что сразу под глазами этого существа должен был располагаться нос. Я нащупала мясистый отросток с двумя скользкими дырками, вцепилась в него для равновесия, и стала пинать ногами все, что впереди. Существо отпустило больную руку и у меня появилось дополнительное орудие возмездия, пригодное для атаки сверху. Пока существо пыталась освободить нос, я дубасила его по голове, не чувствуя боли. Существо, однако, обладало массивным торсом, плохо пробиваемым без тренировки, но мне ничто не мешало выпустить гнев. Трудно сказать, чем это могло закончиться, но в какой-то момент чувство реальности посетило меня, отрезвило и направило к мысли, что вовсе не этот славный малый стукнул меня током. Тот был худой и длинный, морда светилась в темноте, а этот уважаемый господин не отличался ни ростом, ни изяществом форм. Его нос источал слизь и, в конце концов, выскользнул из моих пальцев. Я выскочила наружу, и тут увидела настоящего обидчика. Он стоял внутри вертолета, садящегося на площадь. Вертолет вел себя странно, касался плит нижней подпоркой, подпрыгивал и снова старался встать на плиту, как на горячую сковородку. Я не добежала до цели, как была сметена воздушной волной. Не сразу, по-пластунски мне удалось заползти в посадочный круг, и, как только машина пригрунтовалась, она была схвачена мною за обод нижней площадки.

— Скажи Максину, пусть даст мне черный ящик! — закричала я. Лицо пилота скрывалось под маской. Он направил на меня луч и попал точно в глаз. — Скажи Максину, чтобы дал ящик. Скажешь ты или нет? Сейчас же найди его в гараже! — пилот сделал попытку оторваться от грунта вместе со мной, но вертушка накренилась, и чуть не зацепила винтом плиту. — Ну, ты понял меня или не понял?

Пилот странно огляделся вокруг. Кроме него в машине не было никого. Он сделал еще одну попытку взлететь, но сообразил, что за просто так от меня не отвяжется, швырнул на площадку какой-то предмет, а затем, улучив момент, набрал высоту.

Народ направлялся в сторону главного цирка. Купол светился ярче вертолетных прожекторов, небо шевелилось от обилия транспорта. Вокруг наблюдалась настоящая каша из гуманоидов и машин. Предмет, который выкинул удравший летчик, оказался холодным и тяжелым, похожим на пенал: металлический параллелепипед с правильными углами и гладкими поверхностями. Он умещался на ладони. В момент, когда рассудок вновь посетил меня, я подумала, что, если зажать эту штуку в кулаке и огреть кого-нибудь, меня не заподозрят. Никто не скажет, что я способна на подобную глупость. Меня не потащат в деканат, писать объяснительную, потому что теперь я могу не ходить на лекции совсем.

На пути к главному цирку меня осенило еще раз: что там делать? Вместо того чтобы париться в аудитории, можно просто украсть конспект. В следующий момент уверенность в том, что именно так надо поступить, возобладала. Я стала высматривать в рассеянной толпе однокурсников. «Сожму его в кулаке, — рассуждала я вслух, — выдавлю из него чужой звук, запишу и буду расшифровывать, в соответствии с хартианской грамматикой контакта». Так и решила. Благо, что толпа пронеслась мимо, оставив меня наедине со щупленьким лилипутом, который, надо же было себе представить, тоже семенил на лекции.