Сердце Ёксамдона

— Вот только ты до сих пор так и не смог меня сожрать. Я ведь и сам не думал, что человеческое во мне ещё живо. Что я всё ещё могу быть связан с кем-то. Но вышло, что я ошибался. И теперь и сам не знаю, один ли я или спустя тысячи лет наконец-то — нет. И я буду держаться за это чувство, сколько смогу. А вот у тебя нет ничего, ты просто пустота. И скоро мы узнаем, кто из нас сильнее.

Хынъму слушал его внимательно. Сейчас он уже должен был разобрать, что в Муне не осталось ничего от заразы, кроме эха, что скользкая тьма мертва, и даже последнее ледяное пятнышко её только что принялось таять.

— Сломать тебя будет приятно, — произнёс хынъму. — Не то, что других. Они не стоило ничего.

С этим словами он сделал шаг и исчез.

Мун сперва не двинулся с места. Но через миг отскочил и прижался спиной к чанъсыну.

Там, где Мун только что стоял, вился клуб дыма, расползались чёрные края дыры, через которую хлынула вонючая гниль.

Воздух снова дёрнулся, Мун уклонился опять — хынъму стоял перед ним, растягивая губы шестого брата в оскале.

И снова ринулся вперёд, превращая землю под своими ногами в горячий пар.

—

Юнха обернулась и зажмурилась: кто-то стоял неподалёку, залитый солнечным светом.

— Ты знаешь, кто я? — спросил голос, который она никогда не слышала сама, но всё равно была вынуждена узнать: чутьё подсказало ей, и вовсе не человеческое.

Юнха осторожно приоткрыла глаза: света стало меньше, и можно было разглядеть фигуру очень высокой и очень красивой женщины, чьи волосы были заплетены в сверкающую золотыми нитями корону.

— Чхончжи-ёванъ… — произнесла Юнха. — Небесная владычица… матушка.

— Верно.

Небесная владычица оказалась вдруг рядом. Цветы не приминались под её ногами, а будто расступались перед ней, освобождая место.

— Если я вижу тебя… — Юнха подумала, что должна испугаться, но ощущала только покой, — неужто пришло моё время выбирать? Я умираю?

— Ты думаешь, я спрошу у тебя, кем ты вернёшься — человеком ли, духом ли?

Юнха кивнула.

— Ты не умираешь. И этого выбора у тебя уже не осталось. Когда выйдет срок твоего воплощения, ты сможешь стать лишь щин.

— Почему? — удивилась Юнха.

— Ты уже вступила на этот путь, потому что тебя привели к нему. Не получится вернуться к развилке. Из желания выполнить долг ли, из эгоизма ли, или же в надежде видеть и дальше рядом с собой близкого человека, но он сделал выбор за тебя. Впустив в «Чонъчжин», проведя в Фантасмагорию, открыв тебе иной мир. Обняв тебя, подарив тебе поцелуй, отдав тебе всего себя, он определил твою судьбу.

— Понятно, — произнесла Юнха, вовсе не осознав ещё до конца смысла её слов.

— Так что выбор я дам тебе иной, — Небесная владычица чуть наклонилась, вглядываясь в её глаза. Юнха испугалась: что собирается спросить великая ёщин? И сможет ли Юнха ответить хоть как-то?

— Скажи мне, благодарна ли ты ему за открытый путь или же ненавидишь его за путь закрытый?

Юнха чуть ли не засмеялась от облегчения: проще этого ничего не было.

— Может, он и привёл меня к пути, — заговорила она легко, — но уж точно не заставлял по нему идти. Даже отговаривал. Я сама всё решила. И… я люблю его.

— Коли так, — Небесная владычица выпрямилась, — отыщи его вовремя. И скажи ему это, когда найдёшь.

Она указала в сторону, Юнха обернулась: посреди поля цветов оказалась знакомая дверь с косяком, увитым цветочным рисунком. Она приоткрылась, и оттуда потянуло холодом, и легла на цветы тень, и они тут же увяли.

— Да, матушка, — ответила Юнха, — отыщу.

—

Мун и не думал, что сражение их выйдет простым. Хынъму был столь же древним, как и соединение мира духов и земли человеческой, он, как и многое, рождался вместе с людьми и жил в них и среди них, отравляя то одного, то другого.

Он копил силы, он сумел поглотить Фантасмагорию, в нём было столько холода и тьмы, что вряд ли кто-то вообще мог бы с ним справиться, но Мун не считал, что что-то из этого — повод отступить.

Вот только сил у него самого не прибавлялось. Он уставал, а каждое прикосновение холодного дыма отъедало от него кусочек тепла. А меж тем самому Муну так и не удалось хынъму коснуться.

И всё же он держался за то, что оставалось. За свою надежду на будущее, за человеческое сердце… за женщину, которую любил, и за тех, за кого отвечал. Его гнев давно закончился, и осталось только это. Только самая крепкая связь, которую он ни за что бы не позволил разорвать.

Клубы дыма, сухая земля, капли гнили — воздух давно утратил прозрачность, хынъму был будто повсюду. И он оставался неуловим, раня Муна, он всегда сам избегал повреждений.

Он снова нёсся где-то в темноте, среди дыма и взвеси, и Мун ощущал это движение — приближение, и думал, что в этот раз, наверное, уже не сможет увернуться, и тут связь, которую он так лелеял, ожила. Будто ток прошёл по ней, прозвучали слова, которые стали огнём и светом. Мун отчётливо увидел, что хынъму уже в двух шагах.

Он вытянул руку и схватил тело шестого брата, своего сородича, того, с кем общими были у них кровь и утроба.

Оно было сухой и хрупкой оболочкой, истончившееся за годы в плену у пустоты. Но всё равно нерушимой — неразрушимой, если только не возьмут вверх условия правил волшебства.

Мун разорвал её — вряд ли это вышло бы у него так просто, не пылай сейчас его пальцы тем светом. И не сжимайся ожившее теперь сердце его от жалости и желания подарить тому, что осталось от брата, покой.

Хынъму закричал — покидая разрушенное убежище, и земля людей добралась до него сразу же. Он сжимался обратно в клок чёрного дыма, внутри которого горели глаза, два уголька.

Он был ошеломлён и оглушён. Может быть, ещё минута или несколько секунд, и он оклемается. Так что Мун не стал ждать.

Он вырвал чанъсынъ и пригвоздил им хынъму к земле людей.

В этот раз ему не сбежать. Чанъсынъ лишил хынъму сил.

И портал вздрогнул, прислушиваясь наконец к воле того, кто имеет власть над всеми дверьми мира.