Шаман

К ним шагнул Кошко, остановился возле Филиппова. Так же внимательно и пристально осмотрел статный вид любимого ими обоими лучшего надзирателя сыска.

Филиппов откашлялся.

– С этого часа ты командируешься в Иркутск. По делу будешь работать один. Здесь, по делу убитого купца, мы тебя кем-нибудь заменим, это уже не твоего ума заботы. Из Иркутска обо всех важных деталях расследования немедленно телеграфируй мне. Я должен быть в курсе всего, что ты там делаешь. В случае нужды мы с Аркадием Францевичем окажем тебе всяческую помощь. Просить не робей. Если где-то будешь не справляться, немедленно ставь меня в известность. С Аркадием Францевичем я уже сам буду поддерживать контакт по делу. Если со мной, не дай бог, что-то случится, связь будешь держать с Аркадием Францевичем напрямую. По делу тогда он станет твоим непосредственным начальником.

Помни о секретности расследования. Никому о нём ни слова, даже если тебя арестуют жандармы и начнут пытать. Ты доверенное лицо премьер-министра, выполняешь порученное им дело государственной важности – это всё, что ты можешь сообщить о себе людям. О расследовании по СЛТ никто не должен узнать, это твёрдое требование Столыпина.

В Иркутск поезжай на днях. Уладь в Петербурге все свои дела, подготовься к длительной командировке, закупись всем необходимым и выдвигайся. Как только прибудешь в Иркутск, немедленно телеграфируй мне об этом. Я буду ждать твоих сообщений круглосуточно.

Это всё. Приступайте к расследованию, Пётр Васильевич.

Пётр, до крайности взволнованный, коротко кивнул головой, собрал свои вещи, убрал тяжёлый конверт в портфель и шагнул к двери кабинета. Напоследок он остановился у неё, обернулся и внимательно посмотрел на замерших начальников, молча за ним наблюдающих.

– Ожидай меня внизу, – повелительно сказал Кошко. – Я с тобой переговорю дополнительно. Владимир Гаврилович в курсе.

Пётр ещё раз кивнул головой и вышел из кабинета.

Глава 3

На площадке перед кабинетом стоял сыскной фотограф Рогалёв. Он был с большим, на массивной треноге фотоаппаратом. Рогалёв выглядел взволнованным, Петра он осмотрел пугливыми мечущимися глазами.

– Ваше благородие, – быстрым испуганным голосом обратился он к Петру, – по отделению прошёл слух, что там сам Аркадий Францевич находится, из Москвы приехал! Это так? Не подтвердите мне?

Пётр не нашёл, что ответить. Он оказался растерян таким вопросом.

– Вот, имею желание сфотографировать наших уважаемых персон, Владимира Гавриловича и Аркадия Францевича, пока они тут вместе! Когда ещё такое случится!

Не дождавшись ответа от Петра, Рогалёв, решившись, приоткрыл дверь кабинета и, всунув в щель свою голову, дрожащим голосом спросил разрешения сфотографировать начальников двух сысков вместе, на память. Вероятно, получив согласие, он быстро вбежал с фотоаппаратом в кабинет, даже не удосужившись её за собой прикрыть.

Пётр закрыл дверь, надел на себя пальто, поднял с пола свой тяжёлый портфель и неспешно зашагал к лестнице.

Рогалёв был любителем исторических фотографий. Благодаря его энтузиазму у некоторых чиновников отделения на квартирах хранились групповые снимки, которые он им дарил. Может быть, когда-нибудь они станут частью экспозиции музея петербуржского уголовного сыска, при Филиппове ставшего эффективным могучим подразделением.

Выйдя на крыльцо отделения, Пётр глубже натянул под ледяным сырым ветром на голову фуражку и осмотрелся. Здесь стало людно. Несколько полицейских и около двух десятков в основном прилично одетых горожан ожидали приёма Филиппова. Сюда они приходили ежедневно, со всего Петербурга, просить начальника сыска о какой-либо помощи, часто по самым простым вопросам, вполне способным рассматриваться сыщиками на полицейских участках. Филиппов обычно принимал всех, уделяя каждому своё внимание. Его рабочий день, соответственно, был перегружен, и спускался глубоким вечером в свою казённую квартиру начальник сыска смертельно уставшим.

Квартира Филиппова располагалась здесь же, на первом этаже здания сыска. Никто из сыщиков в неё, естественно, никогда не допускался, поэтому как она выглядит изнутри, Пётр не имел ни малейшего представления. Наверняка она была большой, даже огромной, с несколькими светлыми комнатами. В квартире вместе с Филипповым проживала его небольшая семья: жена, сын с дочерью. Одна или две комнаты были заняты прислугой.

Филиппов по нынешним временам ежемесячно получал огромное жалованье – со всеми надбавками и премиями оно составляло пятьсот рублей. От некоторых сыщиков Пётр слышал, что около тысячи рублей в месяц (размер жалованья держался в тайне). В любом случае своё жалованье начальник сыска с верхом отрабатывал, потому что на личные дела, какие-то бытовые отвлечения у него совершенно не оставалось свободного времени. Короткий сон на первом этаже здания отделения, тяжёлая служба на втором – вот тот режим, в котором он существовал.

Пётр даже не был уверен, что в таком жёстком режиме сам сможет протянуть более месяца.

Слева от Петра парадная дверь широко распахнулась, и на крыльцо вышел Кошко. Он был одет в добротное чёрное тёплое пальто с меховым воротником, на голове новенький симпатичный котелок, тот самый, который он крутил недавно в кабинете Филиппова. В левой руке он держал большой лакированный портфель, цены немыслимой. С лакированными ботиками на ногах вид он производил в совокупности очень важный, знатный. Толпа, ранее галдящая, при виде него поутихла. Люди смотрели на него с интересом. Многие узнали в нём прежнего помощника Филиппова, а некоторые даже знали о его новой должности в Москве.

Не обращая внимания на всё это восприятие, Кошко шагнул к Петру. Невдалеке, саженях в двадцати пяти, на другой стороне улицы, он тоже увидел семью инородцев с севера. Видимо, с Шаманом он прежде, ещё при службе в Петербурге, сталкивался, в суде или в тюрьме, потому что сразу их опознал.

– Знаешь, кто это такой? – спросил он у Петра.

– Пока ещё только догадываюсь.

– Тот самый нойд из Степановки. Наверняка благодарить пришёл. Ты его с женой от верной каторги спас, из кандалов вытащил, а детей их – от сиротства неминуемого.

Пётр в предположении Кошко засомневался. Как бедный, голодный, несчастный человек, десятью днями как покинувший сырую зловонную камеру тюрьмы, мог отблагодарить сытого, обеспеченного полицейского? Никаких денег от него он никогда не возьмёт, не опускаясь до кощунства принимать их из рук голодного, а словесные благодарности ему тем более не нужны – в Степановке он защищал Закон, отстаивал требования Справедливости, а вовсе не пытался Шаману помочь. Тому просто повезло, что в Степановке волей судьбы оказался ответственный уголовный исследователь. Будь Шаман причастен к убийству, Пётр, не рассуждая, отправил бы его за решётку.

Пётр считал, что Шаман пришёл, чтобы сообщить ему какие-то сведения.

– Перебаламутил ты всю Степановку, – рассматривая семью Шамана, сказал Кошко. – Становой пристав Мурино на днях сообщил, что все жители покинули эту деревню и разбежались кто куда. Все дома они, уходя, подожгли. Сейчас на месте Степановки лишь обугленная поляна в лесу. Ничего от неё не осталось.

Пётр оказался ошарашен такой новостью. Он повернулся к Кошко и обратился во внимание.

– Деревенских не так перепугал арест Григорьевой, сколько снятие подозрений с Шамана, – продолжил тот задумчиво. – Допускаю, что, когда они узнали о том, что нойд из тюрьмы выпущен, ими овладела паника. Им кто-то сообщил, что топорами и кольями в то роковое утро они выгнали раздетым на мороз не обычного знахаря, а грозного нойда, обладающего невероятными колдовскими навыками. Тут есть от чего наполниться паникой – они испугались его мести, колдовских проклятий и наговоров. Риску оказаться проклятыми они предпочли спалить деревню и убежать.