Шарлатан 3

А еще я узнал, что у Зинаиды Михайловны была отдельная статья расходов, скромно озаглавленная «Хотелки Шарлатана», и запланированные (заранее запланированные, еще до того, как я с какой-то новой идеей к ней приходил) суммы меня приятно порадовали. По этой статье исключительно разные исследовательские программы финансировались, и по этой статье финансирование шло…

Точнее, по этой статье стояло ограничение для бухгалтеров планового отдела министерства, ограничение в «десять процентов от доходов, полученных от программ, инициированных Шарлатаном за предыдущие три года». И меня удивила даже не щедрость Зинаиды Михайловны, а получаемые по этой статье суммы: оказывается, я-то довольно много «наработать» успел. Ну и «расходная часть» этой статьи меня порадовала: некоторые идеи я просто так, вскользь упоминал, а специально выделенные люди идеи мои рассматривали и запускали в работу. Таким образом в Дзержинске появился «местпромовский» Институт тонких пленок, который сего-то меньше года как заработал, но уже начал денежку в бюджет приносить, причем не особо и мелкую.

Вообще-то магнитофоны в стране производились уже четвертый год, сначала киевляне начали выпускать страшного монстра под названием «Днепр», затем еще несколько заводов подключилось, а в Москве вообще приступили к производству «репортерского» переносного магнитофона, работающего на батарейках. Правда, чемодан с батарейками репортеру должен был специально выделенный очень крепкий мужик носить, но не в этом суть. Суть было в том, что пленку для магнитофонов в СССР пока никто не делал, и использовалась пленка германская, причем ацетатная. А в институте тонких пленок придумали, как делать пленку уже лавсановую, причем ее стали там же, на опытном заводике института, и выпускать. И пленку они уже выпускали двух видов: толстую, как основу для кино- и фотопленок, и совсем тонкую, как основу для пленок магнитных. К тому же последнюю они придумали как сразу магнитным лаком покрывать — а вот это было уже по-настоящему интересно. И я, бросив все прочие дела, помчался в Дзержинск: это же ведь совсем недалеко. А то, что за эту поездку я очень больно получил по мозгам от соседки, было уже не очень-то и страшно…

Глава 17

Вообще-то Светлана Андреевна мне головомойку устроила не сразу как я вернулся из Держинска, а вообще через день, в воскресенье. Когда все мои родственники убыли в Кишкино. То есть убыла лишь Валька, остальные по стройотрядам еще в июне разбежались, а она на лето работать устроилась в университете. Но по воскресеньям каждый раз уезжала домой, и соседка, похоже, именно того, когда я один останусь, и дожидалась. Впрочем, я так и не понял, почему: она ко мне зашла, сказала, как обычно, «мы сейчас в одно место съездим», усадила меня в свою машину и мы поехали. Вот только не на аэродром и не в Кремль, а к ней на работу: ее служба размещалась в небольшом домике на Краснофлотской. Домик снаружи выглядел так, как будто его вообще не ремонтировали с времен, когда улица еще называлась Ильинкой, но внутри он оказался очень даже ничего. И, несмотря на воскресный день, в приемной перед кабинетом, который меня завела Светлана Андреевна, сидел за столом молодой парень, явно не простым секретарем подрабатывающий.

Соседка завела меня в кабинет, отделенный от приемной двойной дверью с очень интересным тамбуром, усадила в кресло, сама села за стол:

— Ну что, Володя, поговорим? Ты уже давно не мальчик, через год совсем взрослым станешь, а ведешь себя как мальчишка. И ведь сам же прекрасно понимаешь, что половина того, что ты делаешь, сильно связана с оборонной промышленностью и является вещами секретными, а сам…

— Я никаких секретов не разглашаю!

— А я не об этом говорю. Ладно, давай с другой стороны зайдем. Ты и мальчиком был очень необычным, много всякого и очень полезного придумал и даже как-то заставил множество людей тебе помочь эти, опять повторю, очень полезные дела сделать. Но… опустим работы, связанные с обороной, хотя они вообще все оказываются связанными, но и внешне совершенно мирные твои дела очень многих людей заставляют нервничать. И черт бы с иностранцами, ты изрядно портишь жизнь и многим советским… гражданам. Которых лично я товарищами назвать при всем старании не могу, но они в состоянии тебе жизнь очень сильно испортить.

— Вы о тех, кто приходил по мою душу в университет?

— Нет, там просто… В общем, ты в чем-то был прав, в республиках довольно многие… граждане слишком уж озабочены местечковыми вещами и часто дела ведут в ущерб всему Советскому Союзу, вот и на Украине решили себе забрать самых перспективных ученых. Послали гонцов, чтобы сагитировать лучших студентов и аспирантов на Украину перебраться, а чтобы им руководство учебных заведений особо в этом не мешало, отправили с такой миссией руководителей местной милиции. Можешь гордиться: по твою душу к нам прибыл лично заместитель МВД республики! И я уже, кстати, отправила представление тебя на очередную правительственную награду: ты тем, что сразу побежал мне о безобразии доложить, сильно помог пресечь эту, в общем-то совершенно незаконную, акцию. Но не в том дело… — она замолчала, и я, не удержавшись, поинтересовался:

— А в чем?

— В том, что твои проекты часто очень сильно мешают некоторым товарищам из республик в карьерном росте, и они на тебя очень, очень из-за этого злы. То есть они злы не конкретно на тебя… — она опять замолчала, но, увидев, что я снова хочу ее о деталях расспросить, рукой сделала жест, призывающий меня заткнуться:

— Не торопи меня, я думаю, как бы это тебе объяснить попонятнее. Возьмем последний пример: ты поперся в Дзержинск в Институт тонких пленок…

— Но они пока что единственные, кто может сделать кое-что очень мне нужное!

— Я же сказала: молчи и слушай. Когда ты только придумал, что такой институт, причем с довольно мощным опытным заводом, может оказаться стране крайне необходимым, мы постарались сделать так, чтобы вообще никто не понял, что он учреждается по твоему предложению. Потому что институт этот своим появлением фактически отменил строительство химического комбината в Шостке и аналогичного уже научно-исследовательского института в Ирпене. А это задавило амбиции сразу десятка так называемых академиков украинских наук, — Светлана Андреевна при этих словах как-то хищно улыбнулась, — и сэкономило Союзу почти что четверть миллиарда рублей. Которые, как ты сам понимаешь, украинские академики и их покровители в республиканском правительстве получить и промотать уже не смогли. Но мы-то буквально наизнанку выворачивались, чтобы никто не смог связать появление этого института с тобой — а ты туда поперся чуть ли не во главе праздничной колонны и, возможно, проявил свою связь с институтом. Хорошо еще, что в институте твой заказ все же посчитали достаточно важным и пошли его регистрировать в первый отдел, но ведь ты им по секретность работы вообще ничего не сказал!

— И что? Мне теперь что ли вообще ничего не делать чтобы никто не догадался что я что-то собираюсь изобрести?

— Так, слушай и запоминай: тебе уже семнадцать и, я надеюсь, склероз у тебя еще не начался. Меня сюда послали в том числе чтобы и тебя прикрывать от… от кого надо прикрывать. Потому что у тебя мозги устроены так, что ты как-то предугадываешь очередные потребности государства и заранее проводишь подготовку к тому, чтобы эти потребности было реализовать просто и недорого. Да, я знаю, что ты всю эту подготовку ведешь чтобы сделать что-то такое, о чем вообще никто еще не подозревает, и никому ты не говоришь, что, собственно сделать собираешься. Но в любом случае пользы от тебя стране так много, что потерять тебя как источник этой пользы никто не хочет. Собственно, именно поэтому пока что на твои затеи средства выделяются практически сразу и без ограничений… пока они именно пользу в конечном итоге приносят.

— Не так уж много денег я и трачу…

— А никто и не говорит, что много, речь не о том. Речь о том, что когда люди внезапно теряют десятки, сотни миллионов, которые они уже посчитали своими, то их действия могут оказаться крайне… неразумными. А мне тебя защищать очень и очень непросто: я же не могу постоянно ходить за тобой, размахивая пистолетом.

— Конечно не можете, ведь тогда меня просто из винтовки издали…

— У тебя не получится вывести меня из себя, я уже изучила твою методику по доведению людей до бешенства. Значит так: с сегодняшнего дня ты вообще никуда без моего личного разрешения не ездишь и никакие заказы для своих работ не размещаешь. Если тебе что-то будет нужно, зайди ко мне в гости, за солью, скажем, и запросы свои мне лично передай. Все, что попросишь, в разумных, конечно, пределах, мы тебе доставим.

— А мне часто нужно просто людям что-то объяснить…

— А объяснять что-то будешь людям, которых соответствующие организации отправят в командировку в Горький, в университет — и это будет уже не твоей инициативой, а неизбежной, хотя и не особо приятной, общественной работой. С первого сентября тебя изберут членом комитета комсомола университета и назначат заместителем секретаря комитета по научной работе. И не криви рожу, ты же именно такой работой всегда и занимаешься: сам ничего не делаешь, а только другим рассказываешь, как что-то делать нужно. Ну, это я образно выразилась, — уточнила она, глядя на мою возмущенную физиономию, — но внешне это выглядит именно так. Но пока это выглядит именно твоей инициативой, а отныне это будет выглядеть совершенно иначе. Ты все понял?

— Понял я, понял. Что, даже к Маринке съездить нельзя будет?

— Ты Чугунову имеешь в виду? К ней ездить можно, я тебе даже отдельный список уже составила, куда ты можешь кататься когда угодно, разрешения не спрашивая. И заказывать там что пожелаешь. Со всеми, с кем ты успел поработать года так до пятидесятого… до сорок девятого, и кто является уже всем известными твоими личными друзьями, общайся без ограничений. Однако все же меня о своих заказах все равно информируй: сами по себе такие твои контакты никого не напрягут, а вот то, что на этих предприятиях будет делаться, может вызывать и нездоровый интерес у некоторых личностей.