Шайкаци

Один из охранников опирался на него, лениво глянув на пришельца, а второй сидел за столиком, на котором были развернуты какие-то документы. Кир с тоской подумал, что бюрократия понесла от конца света наименьшие потери. Однако его шкура служила ему лучшим паспортом. Обозначившись охотником, Кир беспрепятственно прошел дальше.

Широкая улица, проходившая вдоль гавани, предлагала гостям станции апартаменты любого уровня, а также множество уютных альковов для усталых путников, только сошедших с транспорта. Кир был первым гостем, шедшим этим путем, за долгое время, и со дня прибытия его последнего предшественника эта улица стала главной для жителей Порта: куда бы они ни собирались идти, им чаще всего приходилось выбирать эту дорогу.

Здесь царил вечный вечер, созданный свечением аварийных дорожек. Идя вдоль них, Кир встретил нескольких местных жителей, которые нашли в местных закутках уютное место для отдыха; одним в этом помогали напитки, другие удовлетворились тишиной и уединенностью. Похоже, эта улица многим позволяла расслабиться от городской суеты Порта.

Впереди полутьма улицы рассыпалась под ярким сиянием из входа в терминал. Невольно Кир ускорил шаг. Ему казалось, что все возможные пути расходятся для него из этого яркого проема: здесь он найдет союзников; узнает, что послужило причиной Калама; даже отыщет новую информацию о Зейко. Все было близко. И потому все было исполнимо и все было просто.

«Охотник», – сказал Кир стражникам на входе и, получив дозволение, переступил порог крупнейшего поселения Шайкаци.

Порт

Кир не мог бы сказать, что увиденное не соответствует его ожиданиям, так как ничего конкретного не воображал. Тем не менее, он ощущал себя слегка разочарованным – или, скорее, не столь удовлетворенным, как предвкушал. Но одновременно он испытывал и нечто иное, словно возвращение чувства, утрату которого не замечал: понимания происходящего, устойчивости, как будто долгие часы простоял на качающейся доске.

Перед ним было огромное помещение, левую половину которого занимали наспех сделанные жилища – настоящие трущобы, составленные из обломков, на кои был щедр Калам. Многие обиталища не имели оседлого вида и представляли собой простые каркасы, занавешенные тряпьем. Постройки поприличнее были крепко сварены, вместо простыни на входе даже могли иметь двери и что-то вроде эстетического чувства проявили владельцы, помечая их полосками краски или другой абстракцией. Самые прочные дома могли иметь надстройки в два и три этажа. Над лачугами тянулись провода, выкорчеванные из стены.

Отдельно располагались здания, построенные более уверенной рукой, чем большинство остальных. В окно одного из них корчила рожи малышня, заставляя предположить школу, а о втором свидетельствовал красный круг, знак медицины.

Все, кроме двух кафе, раскиданных по терминалу, были темными, не работали. Оставшиеся сосредотачивали вокруг себя жителей Порта на манер общинных костров. Дальнее примыкало к поселку и дома расступались перед ним, прилипая к стенам и позволяя образовать главную площадь. Она была заставлена столиками, за которыми продолжалась обыденная жизнь города: люди судачили, играли, перекусывали, а между ними носилась ребятня.

Ближе ко входу расположилась другая работающая забегаловка. Она, в основном, удовлетворяя потребность социума в алкоголе – в этот час некоторые уже прикладывались к ассортименту, и наркотиках, о чем свидетельствовала отгороженная мутным стеклом зона, очевидно, бывшая тут и прежде. Остался ли с тех времен и рисунок на стекле – дохлая корова с сигаретой в зубах среди счастливых подружек на зеленом лугу, или это было творчеством новой эры, Кир не взялся судить.

Он перевел взгляд на правую половину терминала. Там была отгорожена спортивная площадка и находились напоминавшие бараки строения, служившие, вероятно, складами и мастерскими. За ними тосковали опустевшие магазины. Вместо них неподалеку от бара раскинулся местный рынок. Прилавками служили покрывала, которые легко можно было завязать узлом вместе с товарами по окончании рабочего дня. Все, что отрывалось от останков Шайкаци и можно было уместить в рюкзаке, удалось бы найти здесь: от детских игрушек до деталей заброшенных механизмов.

У входа высилась некая башня, оканчивающаяся помещением с высокими окнами, к которому сбоку вела лестница. По всей видимости, когда-то здесь находились административные службы терминала, а теперь, возможно, заседало руководство Порта.

Пройдя вперед, Кир не увидел никого за стеклами. Зато, опустив глаза, обнаружил, что рядом со входом вдохновенной рукой нарисована высокая картина. Для изображения была использована только черная краска и в нем виделось нечто трагическое, обреченное. Это была чья-то фигура: пожалуй, человек, смотрящий в небо; с неба и зритель глядел на него, и тело, истончаясь, уходило к земле. Руки были распростерты и держали два диска; те будто полыхали, и из них протуберанцами исходило множество линий, сливавшихся друг с другом, круживших потоками вокруг фигуры и вновь втекавших в другой диск. Черты лица были скудными, но на нем выделялись на нем огромные глаза без зрачков – то ли преувеличение художника, то ли попытка показать маску.

Пока Кир разглядывал картину, мимо него прошло несколько человек. Они смотрели на него с любопытством, отмечая необычный вид пришельца. Кир решил отойти от входа, пока его не начали расспрашивать.

За баром находилась смотровая площадка. Не видя космоса со встречи с Ивко, Кир, ощутил, как щипнуло сердце, и направился туда. Проходя мимо рынка, он услышал, как над одной из тряпиц бешено торговались двое. Покупатель пытался обменять упаковку табака на несколько кастрюль, но продавец готов был отдать лишь самую малую.

Оставив за спиной километры безлюдных коридоров, заселенных монстрами, Кир нашел эту сцену нелепой. Но, увидев бурое пятно на пачке, признал, что именно он является самой нелепой, неподходящей частью головоломки Шайкаци, где люди, вырвав упаковку табака из лап тьмы, скрывающей чудовищ, на следующий день торгуются ею за кастрюльку.

Кир подошел к смотровой площадке. Здесь создали нечто вроде стены памяти: десятки фотографий и еще больше просто написанных имен с короткими эпитафиями, перед которыми стояли свечи. Половина погасла, отметив длительность неугасающей скорби. Хорошее место, подумал Кир: зажегши фитиль, близкие могли остаться наедине с космосом и отпустить горесть к звездам.

Сейчас тут никого не было. Кир встал против вселенной один. Находясь в ярком зале терминала, он смотрел в черноту, глядевшую на него бесчисленными огнями, ни до одного из которых нельзя было теперь добраться. Среди них не выдавала себя небольшая соседняя звезда – та, от который он стартовал, чтобы очутиться здесь ради маленькой гуманитарной миссии. Будучи пилотом, Кир легко выбрал одну из ярких точек. Вот она – единственный путь отступления отсюда, столь же недоступный, как и другие.

Виднелся длинный причал, обломанный в конце, точно тонкая ветка. Эмоции Кира, такие же обломанные, сошлись на этом зрелище, означавшем столь многое для обитателей Шайкаци, среди которых теперь был и он сам. Причал протянулся от раненной станции, будто палец с вырванной фалангой, и указывал на безмолвный простор. Повинуясь ему, Кир вновь посмотрел на маяки звезд, отделенные нескончаемой далью, и планы его распадались, становились непрочными.

– Эй, в шкуре! – раздался громогласный окрик, заглушивший гудение Порта. – На смотровой площадке!

Кир оглянулся. Весь Порт вытаращился на него, но он безошибочно определил позвавшего его человека. Тот стоял на лестнице, ведущей в башню. Ему было около пятидесяти: хотя он выглядел крепким и подтянутым, а бритва лишила череп возможной седины, лицо было измято годами. Губы были тонкими, а челюсть стиснута, брови сведены, делая взгляд недружелюбным, а шокер на поясе – чуть более опасным. Поза его – широко расставленные ноги, сцепленные за спиной руки – словно постамент для командного окрика.