Шпалы

«Я был у нее один» – эта страшная мысль доходила и прорывалась в голову, разрывая внутренности и сознание. Я зажмурился и закрыл глаза руками, заставляя отступить тошноту. И сделал самое худшее, что только мог в этот жуткий момент.

Я люблю тебя, – сообщил ей я

Повисло напряженное молчание. Краска стекала со стола и образовывала большую лужицу, цвет которой напоминал мутные воды Москвы-реки, после того как по ней проходит теплоход.

Никого вы не любите, – истошно бросила мне Таис и закрылась в ванной.

Часть 2. Блудный Питер

Поезд, поезд, поезд,

Увези меня на Невский.

Чиж & Co

Пропущенный отрывок 1

В котором Таис рассказывает, как я вел себя, когда был пьян.

Пропущенный отрывок 2

В котором мне снова снится сон со Сфинксом, Таисия впервые приходит домой позже пяти вечера, я звоню за советом Макарову, а тот рассказывает про выставку и предлагает мне представить на ней картину.

Глава 1

Пропало все. Все чёрные клочки яростных мыслей. И перекошенное лицо Таис. Знобящая боль в груди. Развивающийся ворох погребающего забвением полотна распростерся надо мной. И оно было мной. Дышало тысячей красок, сочилось и плодоносило живой кровью, наливающейся тоской по бытию и обретающую плоть и глаза по высочайшему на то разрешению мучительного "ничто", разгрызающего огнём мои вены.

Оно наступило следом за живительным сном. Властно требовало, звало. Рыдало, когда я пытался прерваться на обед или дойти до умывальника, чтобы ополоснуть руки.

Я рисовал, закрыв глаза. Восхищенно и самозабвенно. Из темноты выныривали образы и говорили со мной каждый на свой лад. Одни доказывали, что я де мерзавец, и морды их кривились и косились как крючковато изуродованные физиономии Босха. Другие светились ангельским смирением с выражениями лиц святых на византийских фресках.

Я запер дверь мастерской. Таис стучалась дважды. Один раз молча. Второй раз неуверенно: "Я вам чай принесла. Откройте". В это время я выписывал клыки одного из чудищ, которое вырастало из барельефа здания дома Пашковых. " Не сейчас!" – отозвался я. И белый лист бумаги всполыхнул в это время, приказывая вернуться в него. "Вы обиделись? Простите меня, пожалуйста, что я так себя вела и думала о вас настолько плохо". Таис явно хотелось поговорить. "Солнце, я выйду к тебе скоро". Рука моя едва высовывалась из-за колон, голова одновременно созерцала десятый круг ада и зелёные башни Кремля. Косые, кривые, горбатые, юродивые, странные, сумасшедшие умоляли меня спасти их и оживить. И на фоне всего этого голос Таис был едва слышен. От горячего чая и взволнованной китаянки меня отделяло не девять шагов, но девять кругов. Я не мог открыть дверь.

Отбиваясь от карликов с бельмами на глазу, я что было сил кричал ей: "Таис, я не в обиде, я в работе. Не злись же и ты на меня". " Я понимаю, почему вы не хотите меня видеть", – вздыхал ее шепот. И, пользуясь моим замешательством, косматый черт с мордой Макарова хохоча гнал меня в помойную яму штыком и призывал других чертей приготовиться к запуску чудовищных краснооких поездов. "Таис, я должен запечатлеть ад. Иначе он останется внутри меня, слышишь? Как только запечатлю, выйду сразу же". " Вы обещаете". "Да, да, да! Оставь чай под дверью!". И за каждым ударом звука следовал размах ангельского крыла над крышей небоскребов Нью-Йорка, которые я имел счастье наблюдать снизу, будучи по горло врыт в фундамент. «Я уже его выпила», – отозвался застенчивый ропот из другого мира, и тут же добавил, – «От волнения». Это «выпила» и это «от волнения» звучали уже совсем тихо. Возможно, она сказала ещё что-то. Возможно, даже много фраз. Но я уже был втянут с головой туда, где мир был нов и юн и рождался сразу единомоментно с кричавшим в центре маленьким ребенком, чьё чистое лицо служило резким контрастом, творимому хаосу.

Шесть дней творил господь и на седьмой день почил. Я творил двенадцать. Засыпая на несколько часов, просыпался снова. Отходя от полотна, чтобы оценить его целиком, пятками иногда упирался в просунытый под дверью поднос, на котором лежала узкая фляга с горячим чаем, бутерброд, банан и записка в духе "Приходите в себя" или "Поправляйтесь". Таис воистину полагала себя виноватой. Не уверен, смог бы я заботиться о ней также, окажись она вдруг в подобном состоянии. Но тогда я об этом не думал.

А думал о сером всемудром сфинксе на краю листа, зиккуратах в глубине и пальмах снизу. Все это должно было бы своей пошлостью дополнить и без того полномасштабный сюр. Обвитый вьюнками и лилиями сфинкс неожиданно получился двуликим с могучим светящимся взглядом поезда. А поезд в центре вышел наоборот с глазами, которые будучи живыми и проницательным могли бы заставить похолодеть любого, кто осмелился бы в них заглянуть.

Я никогда не видел ничего подобного. Я не верил, что это создаётся мной в моей мастерской. Нет. И нет. Я снимал с себя право быть творцом этого. Оно звучало, жило и билось где-то на другой планете, в других землях, и случайно протянув мне руку, когда я в отчаяние колотил подушку, спасло и потребовало за это, чтобы и я спас его, оживив.

Я заботливо мешал цвета, чтобы лицо малыша в центре, крепко сжимающего поезд, стало пудрово-розовым, волосы ангелов волокняно-серебристыми, глаза поезда алчно-кровавыми. Когда чернота стала именно той чернотой, а свет именно тем светом, я отпер дверь и позвал Таис.

Стояло утро. В ней уже не было той замкнутой осторожности и презрения, ставящего между нами железобетонный барьер. Она смотрела на работу и молчала. Взгляд ее, побродив из угла в угол, уткнулся в лицо младенца и так и остался там замороженный. "Это Христос?" – уточнила она, утверждая. "Это человек", – ответил я, – "Сжимающий в руках дорогу. Вернее его сознание. Внизу Ад. Сверху Рай. По бокам непонятное. Все это части его. Но сам он пуст и светел".

Я хотел сказать сказать другое. Хотел оскорбить и задеть. Как сделала это она, когда громко, ничего не понимая, кричала мне, что я никого не люблю. Но сказал это. Таис молчала.

" Что скажешь?" "Это лучшая из всех ваших картин". Это я знал итак. "Ага. Свет, лица, линии, подумай, целый мир! И он дышал моими лёгкими и говорил моими руками, глядел моими глазами, а теперь лежит рядом и кажется созданным кем-то другим". Таис молчала.

Меня подмывало сковырнуть тишину.

"Я все ещё жалкий пьяница? Негодяй? Свинья?" Таис старательно разглядывала одного из особенно кривых чертей. Торжество меня не оставляло. "Пожалуй, мне стоит отвезти тебя домой, если ты настолько сильно страдаешь здесь". " Пожалуй", – неожиданно легко согласилась Таис, – "Вчера меня выгнали из школы. Я чувствовала себя как вот этот карлик слева. Теперь вы можете увезти меня куда угодно".

Я вспомнил разговор с научруком Таис. "Пустое это все", – только и мог заметить я. Руки чесались добавить складок мордам ангелов, поэтому я поспешил покинуть мастерскую и переместиться вместе с ней на кухню.

"Если тебя это утешит, все эти проекты – не искусство, но чистый мираж, на мой взгляд. Псевдодеятельность. Я все-таки настаиваю, что холст раме нужен. А то так, закончиться все может тем, что мы откажемся не только от холста, но и от рамы. И как тогда творить?"

Таис обняла меня. Крепко и очень тепло. Ещё ни одна девушка на свете не обнимала меня с такой симпатией. Это было волнительно, долгожданно, желанно и предельно мягко. Как если бы я после долгого плаванья против течения водопада, вдруг оказался бы на скамейке в спокойной сауне.