Шпалы

Больше слов от нее я не добился. Я вернулся в мастерскую. Выбрал холст побольше и неожиданно последовал ее совету. Я нарисовал на холсте черной краской круг. Потом взял другой холст и от души заляпал его всеми возможными цветами. Старательно выписал нескольких человечков: они лежали на голубом диване и пили пиво. Потом я схватил третий холст и уже на нем нарисовал большой аквариум, в котором отражается детское лицо, заинтересованно разглядывающее рыб. За третьим холстом и заснул. Терапия, выписанная китаянкой, действительно помогала. Уже засыпая, я понял, что испытываю к ней благодарность. Это чувство меня всегда пугало, ибо толкало на весьма и весьма необдуманные поступки.

Глава 6

Отправился на выставку. Позвал Макаров, бывший одноклассник. Предложил китаянке пойти вместе. Она отказалась по предлогом того, что дескать ей надо готовиться к последнему вступительному испытанию, чтобы поступить в ту школу художеств, куда она намеревается. За обсуждением этого выяснилось, что взгляд мой притуплен и поступает она не в университет, но в какое-то заведение типа хорошей гимназии, а, следовательно, и лет ей не восемнадцать, как я сперва решил, но шестнадцать.

Рассказал об этом Макарову. Мы встретились с ним уже после выставки. Картины его, как всегда, не отличались изысканностью, но были чем-то вроде импрессионистичных набросков слепого Ван Гога. «Понимаешь», – объяснял я Макарову непонятно зачем, когда он подсел рядом, – «Я не уверен, но мне кажется, я почти готов в нее влюбиться. Она дала вчера действительно разумный совет, и я боюсь представить, что со мной случится, если я увижу ее сегодня с распущенными волосами». Макаров кивнул: «Три холста с хорошими картинами, говоришь?». Я кивнул. «Неужели, тебя смогла привлечь девчонка. Причем просто тем, что еще не оставила веру в те установки, которым ты сам когда-то был предан в юности?» Я кивнул повторно и посмотрел на лощеную морду Макарова. Глаза его были узкими и монгольскими, кожа напоминала парусину. А голос звучал как репродуктор, причем старый советский репродуктор. «А как там шпалы?» – Макаров вывел меня из размышлений, – «Знаешь, твои истории меня всегда вдохновляют. Ты видел набросок номер восемь? Он сзади». Я обернулся, и моему взору предстало дымчатое пятно, которое, если прищуриться, можно было бы действительно принять за поезд. Вдохновение Макарова меня всегда немного поражало своим умением сделать из сильного образа слабый.

Шпалы как всегда. Я пытался от этого излечиться, стоял в церкви, смотрел на потертые иконы и жалел себя.

Глаза Макарова стали круглыми.

Так ты и к вере придешь! А я лет десять как, брат, на литургии не был.

Сходи, рекомендую. Ощущения необычны и иконы красивые. На Варварке церкви особенно хороши.

Макаров важно кивнул, и я медленно представил, как следующей темой его работ неожиданно станут серебристые купола и серьезные размытые иконы. Я закрыл глаза и понял, что иконам импрессионизм Макарова не подойдет.

Попробуй себя в фовизме, – посоветовал я ему на прощание.

Из вежливости Макаров согласился и отправился в противоположный край маленького зала выяснять мнение о своих картинах у других.

На улице за мной погналась дворняга. Я отвязался от нее в магазине, где купил животному колбасы, которую оно удовлетворенно прожевало, а дальше мы с псом пошли разными дорогами. Меня в ту неделю тянуло на то, чтобы кормить бродячих зверей и людей, кидать мелочь музыкантам в переходах и собирать в кармане коллекцию из раздаваемых флаеров.

Китаянка готовила ужин.

Вы лапшу будете?

Буду, – кивнул я ей, – Как подготовка?

Она тяжело вздохнула. С ней я лишился некоего ощущения, мне давно уже сопутствующего. Это ощущение называлось «могу в любой момент выйти голым из душа и пройтись по комнате», «могу в любой момент лежать пьяным на диване и кидаться кисточками в вазу», «могу в любой момент лечь под поезд». Присутствие Таис мешало этим славным вещам и, неожиданно заглянув внутрь себя, я вдруг понял, что рад этому.

Я давно не готовила, – призналась она, когда мы вместе ели подгоревшую лапшу, – Я думала над вашими вчерашними словами весь день, если честно…

А что я говорил? – растерялся я, но быстро опомнился, – То есть, что именно тебя задело?

Вы сказали, что никто не понимает вашу душу, и поэтому вы лежите под поездом.

Но-но, – покачал я пальцем, – Не путай причину и следствие.

Вы лежите под поездом, поэтому никто вас не понимает?

Я пожал плечами. Вторая формулировка звучала куда лучше. Хотя и следовало бы внести уточнения. Тем не менее, разговор продолжить не удалось. Раздался звонок в дверь, и в дом влетел Емелин. С Емелиным я познакомился на ярмарке, когда каждый должен был представлять какой-то товар. Я пытался продать на той ярмарке свои картины и картины Макарова, которые Макаров мне доверил. Емелин не пытался продать ничего, равно как и купить. Зато был уверен, что ему необходимо, просто таки предельно важно познакомиться со всеми и узнать как можно больше о каждой картине. Зачем он это делал, я так тогда и не понял. В тот же день я попытался об этом узнать, когда Емелин, встретив меня и Макарова в кабаке, деловито подсел рядом. Но задать какой бы то ни было вопрос Емелину или получить ответ было так же затруднительно, как и получить с него одолженные по-приятельски деньги.

Я шел мимо и решил заглянуть! Какая милая, дама! Не угостите ли чаем?

Не дожидаясь ответа ни меня, ни Китаянки, Емелин вынул чай и заварил себе тут же пакетик, после чего по-хозяйски отсыпал себе полную миску вчерашних макарон, побрезговав сгоревшей лапшой. Китаянка молчала, но по ее вздернутому носику я догадывался, что с минуты на минуты грянет буря.

Между прочим, господа, сегодня чудесная погода. Грех в такую погоду сидеть дома, я был сегодня на прекрасной открытой выставке на Гоголевском бульваре. Вы, молодая леди, видимо, не из наших краев? Я вычисляю провинциалов по особому знаку – блестки. Впредь не надевайте таких блестящих кофточек, если желаете сойти за свою. Знаете, у вас чудесное светлое лицо. Я видел такое лицо на одной керамической вазе. Очень жалею, что ваш юный друг нас не представил раньше. Мне было бы приятно пройтись с вами по парку, например, и показать вам окрестности…

Вы это мне? – спросила Тася.

Емелин кивнул.

К сожалению, я боюсь, что мой молодой человек будет расстроен, узнав, что незнакомый дяденька показывает мне окрестности.

Лицо Емелина покраснело и скисло. Я почувствовал, как горлу снова подбирается комок. Емелин кивнул:

Да, леди, но если что обращайтесь. Я увидел ваш силуэт в окне и был просто таки очарован. Я зайду к вам как-нибудь с буклетами, изображающими лучшие виды нашего города. Не принимаю никаких возражений!

Я боялся продолжения монолога, но Емелин был слишком грустным, чтобы продолжать. Он молча доел макароны, допил чай. Пожал мне руку, поцеловал руку Таис и вышел.

Кто это был? – непонимающе посмотрела она на меня.

У тебя есть молодой человек? – угрюмо спросил я ее.

Нет, но таким лучше всегда говорить, что да. Так кто это?

Мне все больше и больше начинало нравиться ее поведение. Мне никогда не хватало сил не пускать Емелина или прямо отправлять его лесом. Но у китаянки была своя стратегия, позволяющая ненавязчиво отшивать.

– Это Емелин. Я встретил его на ярмарке, но к художникам он не относится, к зрителям тоже нет. Просто знакомится со всеми, чтобы потом ходить в гости, обедать, завтракать, ужинать, а взамен как бы рассказывать новости.

– Было бы неплохо, если бы его можно было бы отрегулировать. Например, расскажи-ка, Емелин, новости на эту тему.

– Нет. Это так не работает. Рассказывает он то, что ему хочется, и не фильтрует канал, – я вздохнул, – Вначале я пытался его понять, потом плюнул, забил и слушал все подряд от новостей про футбол до описания девиц, которые в его вкусе. Вот ты в его вкусе, поздравляю.