Шторм
Шрифт:
Книгу почти не покупали!
Из-за этого я сильно нервничал, не спал по ночам; хорошо хоть, контрабандой провез в контейнере под сотню бутылок этого белого вина из Германии, теперь вот сидел и пил по ночам, чтобы успокоить нервы. Я пошел в издательство и спросил, собираются ли они делать рекламу, что-то предпринимать, раскручивать, но они совсем не беспокоились, думали о чем-то своем. «Продажа, по сути, еще не началась, все развернется только в последние две недели до Рождества». Мне полегчало, значит, все в порядке, но на следующую ночь я подумал: «А если продажа не началась, как тогда те романы заняли первые десять мест?» И на следующий день поспешил с этим вопросом в издательство. «Ну, некоторые книги уже начали расходиться». Но не моя. «Нам нужно добиться хороших рецензий, — говорили они, — люди ведь ничего о книге не знают». Потом появились рецензии. Одна в вечерней газете, очень хорошая, под называнием «В тесном кругу с бродягами»; в ней конечно же говорилось, что ни в одной другой исландской
Но и это ничего не изменило. Даже не стали допечатывать тираж, хотя первая партия уже наверняка подходила к концу. Стало ясно, что я вряд ли получу что-нибудь еще. «А потом, в ближайшие несколько лет, книга будет продаваться?» — спросил я. Не-е-е, вряд ли, очень маловероятно, разве что случится что-то из ряда вон.
Бедолаги беспомощные. Могли бы продать намного больше, если бы приложили силы, фантазию и волю! Ведь информация о книге распространялась очень хорошо. И хотя я не стал знаменитым за одну ночь, после передачи о культуре, со мной заговаривало все больше и больше народу, например в барах, говорили, что читали книгу и считают ее лучшим романом из тех, что вышли к Рождеству. Я не вру! Умные начитанные люди и держались со мной уверенно: наконец появилось что-то о простых людях. Один даже сказал: «Эта книга горной вершиной возвышается над плоской современной исландской литературой!» Он повторил это несколько раз, когда мы тем вечером в воскресенье стояли рядом у бара. «Да-да, слыхали». — Окружающие одобрительно кивали. Но издательство как будто ушло на дно. Они вообще ничего не делали. Кончилось Рождество, наступил новый год, а весной денег у меня уже совсем не осталось. Я сильно задолжал за квартиру. Похоже, меня надули…
ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР ГУДСТЕЙН
Люди в издательстве столько всего понарассказывали о человеке, который должен был играть роль автора этого произведения, что я, отрицать не стану, был несколько разочарован. Возможно, из-за всех этих красочных описаний его гениальности. Прямо в глаза бросалось, что он вообразил себя крутым, зажигалка Зиппо, ковбойские ботинки, хрустящая кожаная куртка, но все это как-то неестественно. Он не производил впечатление человека, на которого можно положиться, например, при кораблекрушении. Иначе говоря, похоже, крутые манеры не выражали его натуру, он просто как-то усвоил их извне. Но очень может быть, что у меня просто предвзятое мнение, не знаю…
Складывалось ощущение, как будто он так и не понял, что мы ему, собственно, предложили. Вероятно, именно это и действовало мне на нервы. Неужели до него не дошло, какая удача на него свалилась? Известность и уйма денег — без затрат и забот. Любой другой на его месте радовался бы, говорил бы только «да», «согласен», «спасибо». Я, конечно, не хочу сказать, что он должен был прийти в издательство и кидаться всем на шею со слезами радости или пасть на колени и восхвалять нас за выпавшую на его долю милость, однако его поведение показалось мне несколько, ну, наглым, что ли. Он сразу стал держаться так, как будто мы пытаемся купить у него нечто весьма ценное, с чем он совсем не хочет расставаться, что-то, к чему прицениваются многие, а он собирается продать лишь тому, кто предложит самую высокую цену, хотя, конечно, по сути-то ему нечего было предложить, кроме своего имени, неизвестного и не представляющего никакой ценности, и лица для фотосъемок, неинтересного, на мой взгляд, лица.
Так что у меня об этом человеке сложилось, мягко говоря, не самое хорошее впечатление.
Похоже, все, что мы могли с него взять, — это его безмерный апломб. А держался он по меньшей мере как звезда. Говорил обычно мало, больше ждал, что скажем мы, как будто ему должны сделать предложение, над которым он еще будет думать. Бросал только что-то вроде «Возможно», «Нужно вникнуть», «Я подумаю». Я бы не удивился, если бы на следующую встречу он привел адвоката. Чтобы тот вел переговоры… ни о чем.
Да, я так считаю, потому что едва вышла книга, как он начал нам докучать. Таскал свои счета на дорогие костюмы, в которых непременно хотел фотографироваться. Хотя нам он нужен был именно таким, каким был! За это ведь его и взяли. Какой же автор, выпустив первую книгу, одевается как рок-звезда с миллионным доходом? Что это за ерунда вообще?! И хотя я с самого начала четко объяснил, что он должен делать только то, что мы говорим, и ничего другого, сразу же начались проблемы. Приходит тут ко мне Йон Самсонарсон, а с ним Сигурбьёрн Эйнарссон, компьютерщик, со словами, что людям, видите ли, не нравится, что я вмешиваюсь во все и вся. Кому не нравится? Наверняка ему! Тому, кто получает деньги просто так и на кого уже пришлось потратить больше, чем на среднего автора, который
сам изрядно попотел над своей книгой, но уровень продаж оказался ниже среднего, — и, nota bene, не нужна ей была поддержка больше обычной. К тому же он хочет сам решать, какие интервью давать, а уж если мы считали нужным от какого-то интервью отказаться, он хотел, чтобы ему предоставили возможность лично объяснить журналистам, своими словами и в своем крутом стиле, что он не хочет говорить на такую-то тему. Но если уж мы не хотим, чтобы он давал интервью, то нечего давать интервью, разъясняя, почему он не хочет этого делать!В общем, меня все это несколько раздражало. Йон и тот компьютерщик во всем винили себя. Говорили, что понимают меня. Что они на моей стороне. «Но попробуй объяснить это Эйвинду», — оправдывались эти несчастные. И я предложил им положить этому конец, так сказать, одним ударом, схватил телефон и попросил их позвонить этому типу и сказать, чтобы пришел в кабинет, as we speak [71] . Я бы выложил ему все. Но они испугались, сказали, что лучше по-хорошему. Проку не будет, если мы начнем ссориться. С этим я, конечно, согласился. Положил трубку. Надо действовать без затей, объяснять все спокойно и доступно, тогда и Эйвинд будет делать то, что ему говорят. Точка.
71
Пока мы разговариваем (англ.)
ШТОРМ
Как я уже говорил, моя книга, конечно, не шедевр. Вовсе нет. Очень многое я написал бы иначе. Я вовсе не хочу снять с себя какую-либо ответственность; мне просто стало ясно, что я должен был писать ее сам. И почему я отдал этим людям свой материал? Мое детство. Мою кровь, мои слезы — и хотя в описании Йона Безродного и его молодняка все эти люди выглядят почти что фиглярами, расти среди такого безумия было, конечно, невесело. Во многих отношениях это разрушило мою личность. И никак иначе. Единственное, что в то время порой поддерживало во мне жизнь, вопреки всему тому безумному окружению, так это понимание того, что я приобретаю уникальный опыт. Что я познал нечто такое, чего никто другой даже и не пробовал. Это сокровищница моего опыта. А потом я встретил эту кучку издателей, которые, если их послушать, оказали мне большую услугу, вытащили из грязи и бедности, сделали известным, дали денег, хотя ведь на самом деле за все, что я им рассказал, за все истории, которые я им пожертвовал, вложил им в руки, почти безвозмездно выложил на стол, я заплатил страшными страданиями; кровью, потом и слезами.
Ладно. Я, конечно, согласился добровольно. Мог бы сказать Сигурбьёрну и Безродному, когда они только завели речь о своем небывалом проекте, что я хотел бы оставить за собой кое-какие права. Если им нужна книга об этих людях или если мой опыт и истории будут как-то использоваться для создания художественного произведения, я хочу делать это сам или чтобы, по крайней мере, все делалось на моих условиях. Но я ничего подобного не сказал. Я молча согласился, пообещал принять участие и вызвался предоставить им все нужные материалы. И выполнил свои обещания. А все потому, что мне сказали, что не пожалеют сил и средств и придадут моему материалу самую изысканную форму. Рассказали, что какая-то супергруппа будет делать из него книгу, которую издадут под моим именем. И что я непременно увижу, что у них получится.
Поэтому когда я узнал, что на самом деле с моим материалом работала не команда гениев, а простые обыватели, у которых, разумеется, не было никаких предпосылок понять, какой жизнью живут на дне общества, я был разочарован, как никогда. Потом я познакомился с пареньком (таким же, как Йон), из тех, кто в гимназии побеждает на конкурсах рассказов, в университете пишет складные дипломы; возможно, у них получилась бы неплохая, простенькая история о человеке, который вырос в каком-нибудь районе Рейкьявика, — если еще остался район, о котором они не писали, — искусная такая история, может даже с изюминкой. А они со мной почти не советовались. Так что результат получился таким, как и следовало ожидать. Гениальный материал в руках дилетантов. Под моим именем. И я за это почти ничего не получил. Если не считать «славы» автора книги, которую почти никто не хочет покупать. И осознания того, что у меня украли материал. Правда. На самом-то деле я должен получить в качестве гонорара жилье, но теперь оно уплывает у меня из рук…
И тогда, не буду скромничать, я сыграл чертовски сильно.
Нам пришлось искать новое жилье, нависла такая угроза, квартиру, которую мы снимали, мы потеряли, потому что дочь владелицы вернулась домой после учебы и, конечно, захотела там поселиться. Нужно было что-то искать.
Все говорили, что лучше купить квартиру, тогда не нужно будет без конца переезжать, а выплаты, вероятно, не превысят обычной арендной платы. Конечно, в том, чтобы иметь достойное и надежное пристанище, есть определенное преимущество, однако мне не хотелось брать кредит, как это делают в Исландии все трудяги, тем самым обрекая себя на каторжный, изнурительный труд, язву желудка и нервные срывы в течение последующих двадцати лет; кроме того, чтобы купить квартиру, человеку нужен стартовый капитал, которого у меня не было…