Шторм

Вот так они и держатся вместе. И это хорошо, к такому мнению я пришла на старости лет. А другой мой сын, Симон, снова в разводе. Похоже, у него большие проблемы. Странно это как-то выходит, у Симона Петура ведь две матери, и когда все хорошо, ему достаточно той семьи. Сколько раз так было. Но если что-то идет не так, он начинает общаться со мной. Вот в последнее время, например. Я становлюсь любимой мамой. Да, я ведь все-таки его люблю и не хочу, чтобы он меня совсем забыл. А еще Симон непременно зауважает брата, узнав, что Эйвинд написал книгу. Хотя мне этого все равно не понять. Эта книга совсем не в духе Эйвинда.

ШТОРМ

У меня есть сводный брат, которого я не видел лет, наверное, десять, он старше меня и перестал со мной общаться, когда мне было лет восемь или девять, конечно, тогда мне было очень обидно — что в жизни мальчишки могло быть важнее старшего брата.

Его зовут Симон Петур!

Ну, его еще грудным ребенком кто-то взял на воспитание, а потом усыновил — мама не раз говорила, что твердо была намерена забрать его назад, если бы только не депрессия, сильно обострившаяся после его рождения. Поэтому когда депрессивная стадия сменилась маниакальной и мир стал казаться таким же замечательным, как если бы она играла в покер и в руке появлялось каре тузов, мама начала иногда с ним общаться, и это наделало много шума, потому что приемные родители были очень недовольны, когда мама дождалась его у школьных ворот и вдруг представилась — я твоя мама, чем, говорят, мальчика весьма смутила; но раз уж теперь он знает правду, то ему разрешили поддерживать с нами отношения, иногда он приходил в гости, раза два или три приглашал меня в кино, для меня сходить в кино было тогда большим событием, семилетний мальчуган в костюме и парадных ботинках, а рядом брат, вдвое старше, так что я представлял его всем, кого знал, даже полузнакомым и совсем незнакомым: «Это Симон, мой брат», — я был просто пьян от счастья, но по-настоящему оценил это лишь после того, как Симон перестал со мной общаться и приглашать меня в кино, и больше я его не видел; и мне временами становилось стыдно за то, что я чувствовал себя таким важным и гордым, знакомя всех со старшим братом, а еще я, конечно, стыдился, что живу в таком притоне с чокнутой мамой, поэтому я понимал Симона Петура и не упрекал его в том, что он не захотел с нами знаться, он ведь вырос в надежном и благополучном доме у пожилой и состоятельной четы, и у него там был еще один брат, который ему, конечно, не родственник, в отличие от меня, но какое это имеет значение? Они оба были приемными, ровесниками, жили в приличном районе, а потом Симон Петур поступил в Торговую школу и изучал там ревизию, как я узнал, он женился, завел детей и собственную квартиру, насколько я понимаю, по меньшей мере во второй раз; больше я ничего никогда не пытался о нем узнать, никогда не пытался наладить контакт, он рос в Царстве Небесном, я же в таком месте, хуже которого не найдешь, у него дела шли, разумеется, хорошо, у меня — совсем наоборот… так-то…

А потом я попал в газеты, меня фотографировали и показывали в новостях, я стал известным человеком. Кто-то назвал мою книгу открытием в литературном мире, люди останавливали меня на улице, мне начали звонить, в том числе и всякие кверулянты, и вот однажды вечером раздался телефонный звонок, я снял трубку, вежливый интеллигентный голос представился: «Симон Петур Оскарссон, ревизор, это квартира Эйвинда Йонссона?»

Я онемел. Я думал о смерти, о сплетнях, я молчал в трубку, не знал, что ответить; черт возьми, я так хотел его услышать, и вот он звонит, сам, первый, и я отвечаю лишь: «Здравствуй, брат».

«Как ты удивительно умеешь найти нужное слово!»

«Да, blood is thicker than water» [73] , — сказал я, и ему, как и мне самому, очень понравился такой ответ, он практически потерял дар речи. «Да, — повторил он дважды или трижды, — умеешь же ты подбирать слова!»

Он мне сразу понравился!

И разговор получился милый. Брат рассказал, что все эти годы часто думал обо мне и собирался со мной связаться; помнишь, как мы ходили в кино, смотрели «Джима из джунглей»? А прочитав обо мне в газетах, он сразу же решил: «Ну, what the heck [74] , я позвоню! Хотя он наверняка просто повесит трубку!»

73

Кровь гуще воды (англ.)

74

Черт с ним (англ.)

«Ну, с чего ты так подумал?» — спросил я; была пятница, вечер, где-то около половины десятого, я уже выпил два или три пива и чувствовал себя замечательно.

У меня возникло ощущение, что он — человек без амбиций и капризов. И немного со странностями; он признался, например, что много думал обо мне, о нас с мамой, когда путешествовал прошлым летом по востоку страны, и на душе у него было удивительно, он почувствовал, что вернулся к своим корням, сказал, что мы обязательно должны съездить туда вместе и взять с собой маму (на самом деле он сказал «твою маму» — но мне это казалось вполне объяснимым, он-то рос с другой матерью, а нашу никогда так не называл) — по крайней мере, распрощались мы в твердой решимости и с заверениями вскоре созвониться снова, сразу после выходных, может, выпить кофе, погадать на картах, встретиться, попытаться восстановить нашу дружбу. «Я очень рад, Эйвинд», — сказал он на прощанье.

Но из этих красивых замыслов ничего не вышло, восстановить отношения нам не удалось, я не нашел в себе силы позвонить ни после выходных, ни тем более позже…

А в следующие выходные произошло нечто очень странное. Мягко говоря, странное, это несколько вывело из равновесия. В субботу вечером или, скорее, ночью, часа в два, у нас дома раздался телефонный звонок. Вечер выдался на редкость спокойным, мы со Стеффой и детьми провели его дома, смотрели телевизор, и пива я выпил немного, мы уже легли и почти заснули, как вдруг зазвонил телефон. Я толкнул Стеффу — пойди ответь, но она наотрез отказалась, «это наверняка тебя, пьяница какой-нибудь», сказала она угрюмо, и мне пришлось, чертыхаясь, вставать, телефон в прихожей продолжал надрываться. Я вскочил в одних трусах и схватил трубку:

— Алло!

Точно, какой-то пьяница, я слышал в трубке шум бара, невнятный мужской голос поздоровался:

— Алло, здравствуй, послушай.

— Здравствуй! — ответил я, не понимая, кто это, я просто ждал и был в любой момент готов положить трубку.

— Ты меня не узнаешь, да?

— Нет, а что, должен?

— Нет? Не знаю. Когда я звонил на днях, узнал.

И тогда сквозь шум попойки я узнал его голос.

— Симон?!

Тут вдруг он куда-то заспешил и стал говорить таким тоном, словно только и ждал того, чтобы попрощаться и положить трубку.

— Послушай, извини, я, похоже, ошибся, не нужно было тебе звонить. Прости.

— Нет, слушай, подожди, что ты, я просто сначала не расслышал; что нового?

— Ничего, я тут подумал, имею ли я право звонить тому, кто стал знаменитым, черт возьми, имею ли я право?

— Знаменитый, так, пустые слова…

— А я простой разведенный ревизор. Accountant [75] . «Чиновники низшего уровня, жалкие мелкие сошки…» — как говорит Мегас.

— Да брось ты, меня это не тревожит, мы же договорились созвониться после выходных?

75

Бухгалтер (англ.)

— Нет. Я, наверное, еще не совсем низко пал. Еще нет! У меня еще есть контора…

— Что? Что за чушь ты несешь?

— Послушай, меня зовут. Повсюду какие-то проститутки.

Он пропал, стал разговаривать с кем-то другим.

— Извини, родной, — снова услышал я в трубке. — Ты еще там?

— Да, послушай, мы же собирались созвониться после выходных?

— Так созвонимся?

— Да, хорошо тебе повеселиться!

— Пока.

Я выслушал весь этот бред. Потом связь прервалась. Черт возьми, он в глубоком пике, подумал я…

БРАЖНИК (БЬЯЛЛИ)

Помнится, я просто онемел, когда впервые увидел этого Эйвинда Шторма. Он начал тогда появляться в барах. Мне показалось, будто я весь сжимаюсь и превращаюсь в ничто!

Ну, люди-то должны помнить, что я считаюсь крутым парнем, меня так называют в газетах и всяческих рецензиях, я ведь нахожусь на передовой рок-музыки и играю эту роль как на сцене, так и в фильмах; крутой и жесткий парень — я просто вынужден так одеваться, отрабатывать все эти фразочки и жесты, чтобы производить впечатление этакого жеребца с улицы, который ничего не боится. Но всем известно, что это лишь роль, игра, только образ, шутка. На самом-то деле я обычный маменькин и папенькин сынок. Вырос в праведном и надежном доме; был скаутом, петь учился в детской музыкальной школе, потом в гимназическом хоре, пел даже в церковном хоре при Халльгримскирке вторым баритоном. Но потом вот оказался в этой роли. И понял, что, пока я ее играю, нельзя снимать маску, чтобы не утратить популярность. Нужно торчать в барах и вести себя, как подобает крутому парню. По счастью, и другие крутые завсегдатаи были всего лишь раскрученными образами. Все настоящие ребята с улицы работали на траулерах или стали преступниками и наркоманами и, соответственно, либо сидят в тюрьме, либо уже умерли — наши пути не пересекаются, и мы можем спокойно продолжать играть свою роль, а встретившись с ними в темном переулке, мы бы, вероятно, намочили в штаны от страха…

Но вдруг появился этот Шторм.

Просто выругаться хотелось! Да, вот он взаправду неотесанный. И голос, и движения! Меня пугало все, что я о нем слышал: вырос среди пьяниц, с детства был вынужден бороться за жизнь на улице, в конце концов вырвался, уехал за границу, там и написал книгу о своем детстве, страданиях, все говорят, что книга удивительная и необычная.

Такого человека мы, другие, лишь мечтали сыграть.

Я часто видел его в барах, он там пользовался огромной популярностью, все жаждали с ним поговорить, но прошло больше полугода, прежде чем я набрался смелости и представился ему; я так боялся показаться фигляром на его фоне, что нес полную чепуху; а еще я смертельно боялся, что он сочтет меня полным ничтожеством, потому что люди такого типа обычно не принимают блеф. Но он, по счастью, оказался замечательным парнем, захотел со мной подружиться, он был знаком и с другими членами нашей рок-группы и вовсе не видел в ней ничего странного…