Сибиряки

— Пустяк, контузия. И ранка пустяк — в мякоть. Но горошину удалим. Кстати, нам тоже нужен хирург… — И уже сестрам: — Марья, Дарья, готовьте Червинскую — и на плаху!

«Ну вот и сама на стол попала, — подумала Ольга, когда все вышли из хатки. — Добрый Сергей Сергеевич! Как он сейчас там? И ведь рекомендацию какую-то успел написать… — И вдруг вспомнила последний с ним разговор, откровенную его оценку. — А может быть, он просто решил от меня отделаться? Вот этот говорит: и контузия небольшая, и рана пустяк… Надоело со мной возиться? Замечания за меня получать?..»

Соседка по койке повернулась к Червинской.

— Извиняйте, товарищ хирург. Я думала, вы, как я, девушка… Молоденькие такие… в бинтах-то…

— Оставьте меня в покое! Без вас голова болит.

— Извиняйте. Эх ма, и поговорить не с кем!

Уже лежа на операционном столе, Червинская вспомнила мимоходное замечание военного хирурга. Может быть, и в самом деле остаться здесь, в этом госпитале? Чем мотаться в вагоне?

В марлевой маске, с поднятыми в перчатках руками вошел хирург. Червинская не сразу узнала в нем того самого военного, который осматривал ее в палате.

— Ну как, москвичка, будем орать? Или под общим?

Червинская отрицательно качнула головой:

— Не буду. — И тут же подумала: «Хорош врач! Человек контужен, а он — общий наркоз!»

— Дарья, шприц! Марья, снимай тряпки! Иван, держи за ноги!

— Слушаюсь!

И опять удивилась Червинская: что это за манера так развязно вести себя при оперируемом? Мясник какой-то! Почувствовала, как на ноги навалилась железная тяжесть. Кто-то стоявший сзади сжал до боли запястья. Приемчики!

— Ну, терпи, Москва! Дарья, давай секиру! Зажим! Еще зажим!.. Молодец, Червинская! Давно из Москвы?..

— Давно. Вы лучше делайте свое дело, доктор!

— Ну-ну, ершистая. А я вот сибиряк. У нас тут вся армия — сибиряки… Марья, ковырялку! Эх, такое плечико и кромсать жалко… Вон он, каналья! Ухват! Живо!.. Ну-ка мы его ковырнем… Нате-ка, полюбуйтесь, москвичка! — И завертел перед глазами Червинской осколочек.

— Я их уже насмотрелась.

— Так ведь ваш! Собственный!

— Да перестаньте же вы наконец!.. — Ольга чуть не сказала: паясничать.

— Характерец!.. Дарья, не спи!..

Ольга не чувствовала, скорее догадывалась, как быстро снимались зажимы, накладывался шов, и теперь удивлялась ловкости этого грубого и чудаковатого человека. Пожалуй, она бы провозилась подольше. А он мигом. И инструментам названия свои надавал и с персоналом обращается, как на конюшне, а оперирует хорошо.

В конце операции Червинская напомнила хирургу о его предложении.

— Я хочу остаться у вас, доктор. Хотя бы временно.

— Ну-ну поглядим. Цыган лошади в зубы смотрит, а я на руки. Федор! Егор! Тащи назад москвичку!

6

Плечо перестало ныть, но голова все еще гудела: не повернуться. На третий день пришел проститься Савельич.

— Куда же теперь, Савельич?

— А кто ж его знает. Куда пошлют. Везде служба, Ольга Владимировна. — И потупился, опустил голову.

И Ольге стало жаль расставаться со стариком. Привыкла. А что, если попросить начальника госпиталя?

— Савельич, услужите еще разок: попросите сюда начальника госпиталя.

— Военврача второго ранга?

— Второго, второго, — улыбнулась Червинская.

— Слушаюсь!

Седоволосый военврач не заставил себя ждать.

— В чем дело, Москва?

Ольга показала глазами Савельичу на дверь:

— Подожди там, Савельич.

— Слушаюсь!

— У меня к вам большая просьба, доктор. Этот санитар все время был со мной в поезде…

— А ведь я думал, что случилось. У меня ведь дела, в некотором роде…

— Доктор, прошу вас! Мы, знаете, с ним как-то всегда вместе…

— Ну-ну, посмотрим. Как голова?

— Лучше, — соврала Ольга.

— А ну зрачки? Так. Плоховато. Ничего она у вас, похоже, не лучше. Придумаю-ка я вам другое зелье, Червинская.

7

Через неделю Ольга с трудом поднялась с койки, но тут же схватилась за голову, застонала. Голова разламывалась. А вечером пришел начальник госпиталя.

— Что же мне с вами делать? Залежалась, москвичка, залежалась. Надо бы в тыл отправить…

— Ничего, я скоро встану, доктор.

— Скоро! Вы скоро, а мы сегодня ночью снимаемся.

— Куда?

Военврач развел руками.

— Ну, куда — это нам с вами меньше всего. Куда надо. Немец в наступление перешел. На левом фланге такой прорыв сделал… Словом, ночью снимаемся.

— Я хочу с вами!

— С нами, с нами.

Всю ночь и утро Ольга опять тряслась в кузове машины. Голова разболелась еще пуще. Только к полудню въехали в какой-то полуразрушенный поселок, что у березовой рощи, и расквартировались. Запестрели в голых березах палатки. Червинскую положили в палатку с сестрами. Начальник госпиталя на обходе спросил ее:

— Ну? В тыл поедем или подождем?

— Подождем, — через силу улыбнулась Червинская. Грубоватый, но простой и прямодушный начальник армейского госпиталя и умелый хирург ей уже нравился. Даже пышная седая шевелюра его, прежде казавшаяся Ольге просто вульгарной, теперь выглядела иначе: небрежной, как у всех очень занятых людей, экзотически подчеркивающей молодое лицо ее обладателя.

— Попробую-ка я еще одну штуку. В Монголии когда-то стояли, так там лама один головы правил. И получалось ведь у канальи. Я раз пять сам видел, как он это… Иван! Дарья! — заорал он неожиданно, выглянув из палатки.

Вбежал рослый санитар и знакомая уже Ольге хирургическая сестра.

— Дарья, тащи сюда рушники! Пару! Иван, тут будешь. Да лапы поди оскобли! Живо!

Иван и Дарья сорвались с места, бросились исполнять приказанья.

— Что вы собираетесь делать, доктор?

— Попробую стать ламой.

— Ламой?

— Лама — это поп по-нашему. У монголов они все — и попы, и знахари, и в некотором роде племенное хозяйство.

— Что это значит?

— От ламы ребенка иметь — для любой монголки большое счастье. У них сейчас только сознание пробуждается, а то совсем были дети. Иван! Дарья! Где вы там?!