Сибиряки

5

Проводить Танхаева вызвались не только работники управления, но и мастерских, автобазы. Наум Бардымович обошел все отделы и цеха предприятий, но от проводов отказался.

— Однако, лучше встречать будете. Да я от вас и не уезжаю. Только говорить с вами не смогу, писать буду.

— Счастливо вам, Наум Бардымович! Возвращайтесь!

На вокзал поехали только Фардия Ихсамовна да Лешка. Лешка по обычаю сидел рядом с Ваней, Танхаев с женой позади. Долго молчали. Не было слов, хотя так хотелось наговориться перед разлукой.

— Береги Лешу, Фая, — сказал Наум Бардымович жене по-бурятски. — Смышленый он, бойкий, хорошо в люди пойдет — не дай споткнуться. Не послушается, задурит — напомни ему обо мне, Фая. Он меня любит.

— Хорошо, Нума.

— Беда будет — в деревню к отцу уедешь. С отцом проживете…

— Зачем так говоришь, Нума? Мы тебя здесь дождемся. Зачем пугаешь?

Наум Бардымович не ответил.

Машина выбежала на мост. Широкая Ангара, скованная поблескивающими в холодных лучах торосами, молчала. По обочинам моста, сутулясь, бежали люди. Ледяной ветер подстегивал их, гнул спины, тыкал носами в воротники, швырял вдогонку поднятым с деревянной торцевой снегом. Навстречу, вывернувшись из-за угла, показалась целая вереница санитарных автофургонов с красными крестами на будках: прибыли раненые. Фардия Ихсамовна теснее прижалась к мужу.

— Ничего, Фая. Однако, все будет хорошо, — сказал уже по-русски Танхаев. — Алексей тебя в обиду не даст. Верно, Алексей?

Лешка судорожно потянул носом, ответил:

— Факт!

У вокзала народ — военные, мобилизованные, женщины, дети. Сидят на ступеньках, на вещах, в подъездах. Без конца хлопают тяжелые двери. Ни обычной вокзальной суеты, ни смеха.

Бродили втроем. Лешка посредине: веснушчатый, белолицый. Люди проходили мимо них, недоуменно переглядывались, улыбались.

Объявили посадку. Резкий, пронзительный гудок паровоза. Лешка вздрогнул, ошалело глянул на паровоз и вдруг изо всех сил вцепился в Танхаева. Вцепился обеими руками, прижался к нему всем своим тонким тельцем. Придерживая одной рукой Лешку, Наум Бардымович поцеловал жену, поднял к себе мокрое от слез Лешкино веснушчатое лицо.

— Будь мужчиной, Алексей! Голову держи выше! Прощай, Фая!

Лешка сквозь слезы видел, как медленно удалялся от него кряжистый широкоскулый человек, как помахала и замерла в воздухе его рука, смешалась с другими…

6

Только через неделю Поздняков наконец выписался из больницы и перед отъездом в Качуг навестил Романовну.

— Здравствуй, соколик, здравствуй! От Оленьки-то нет ли чего?

— Ты же знаешь, она мне не пишет, няня.

— И то правда… Отродясь такого не было, чтобы она не писала-то… Сынок-то как?

— Хорошо, няня. А вот профессора отблагодарить так и не нашел время…

— Какого там профессора… — едва не сорвалась с языка Романовны «тайна».

Поздняков недоуменно взглянул на старушку.

— О чем ты, няня?

— Так, о профессоре твоем… А живешь где?

— Все там же, в гостинице… — И вдруг мысль: вот бы кого предложить подомовничать Клавдии — Романовну! Уж эта-то верный человек, только бы согласилась.

— Няня, — сказал он после некоторого молчания, — скучно тебе одной тут?

— Уж куда скучней-то, сам видишь.

Поздняков усадил ее рядом, долго и убедительно объяснял ей необходимость переехать к Клавдии, помочь жене присмотреть за детьми.

— Куда же я от Оленьки уйду, соколик?

— От какой Оленьки? — испугался Алексей ее отсутствующему, бесцельному взгляду; не заговаривается ли старуха?

— А квартира? А письма ее?..

Поздняков облегченно вздохнул.

— Вот ты о чем. За квартиру положись на меня, Романовна, за письма — на Клаву. Переадресуют твои письма на жену, и можешь быть спокойна, не прочитаю…

— Разве что так. Я ведь и сама измаялась взаперти-то: ни людей, почитай, не вижу…

— Вот и отлично. А если Клава не согласится — возьму к себе в гостиницу… или сам к тебе перееду…

— Эка! Нет уж, соколик, к тебе не пойду и в грех меня не вводи, старую! — всполошилась Романовна.

— Хорошо, будь по-твоему, няня.

Из управления Алексей позвонил Клавдии на службу. Сказал честно: старушка слаба, к тому же няня Червинской. Но приглядеть сможет. Смотри, дескать, сама, Клава.

— Охотно возьму ее к себе, Леша, — не задумываясь, даже обрадованно ответила трубка.

В тот же день Поздняков перевез к Клавдии Романовну, предупредил о письмах Червинской на почте. А вечером выехал в Качуг.

7

Пятый день Гордеев ищет вместе с водителями автопункта замену гусматикам, чтобы как-нибудь спасти перевозки. Вся ледянка уже усыпана обломками гусматиков, сколько грузов испорчено из-за этих негодных для быстрой езды колес, а нового ничего не находилось. Пробовали водить сани с «коньками», пробовали без «коньков». Но без «коньков» сани забрасывало на поворотах и разбивало о брустверы, а «коньки» так быстро изнашивались на льду, что их не успевали менять. И вот однажды, когда Гордеев уже хотел махнуть рукой на все эти поиски, ему пришла мысль снова вернуться к саням, но не с короткими «коньками», как поначалу, а с квадратными железными полозьями во всю длину санок. Сделали, испытали — сани пошли хорошо, и хотя целые снопы искр летели из-под них при большой скорости, длинные полозья изнашивались значительно медленнее коротких. То, чего боялся Гордеев сначала — заносов на поворотах — не случалось. Сделали еще несколько саней, попробовали — идут! Рублев подсказал:

— Давайте несколько саней разом прицепим к машине, должны пойти. Ведь только с места стронуть, а там до самого Жигалово — без остановки!

Поздняков приехал в Качуг, когда на транзите готовился к спуску на лед целый санный поезд: пять сцепленных между собой саней на железных полозьях.

— Что это такое, Игорь Владимирович? — удивленный, спросил он Гордеева.

— Санный сцеп, поезд. Представьте, идут сани на железных полозьях великолепно! Если удастся эксперимент — будет выход, чудесный выход из положения с резиной! Эти сани, еще без полозьев, придумал… Кто бы вы думали?.. Леша Танхаев! Да, да, он самый! Весьма бойкий сынок Наума Бардымовича…

И Гордеев рассказал Позднякову о том, как Лешка, еще в декабре, не задумываясь, предложил сани.

— Вот как! — весело удивился Поздняков. — Ну, ну, давайте, Игорь Владимирович, испытывайте ваш санный поезд, — уже серьезней добавил он.

— Начинайте! — махнул Гордеев рукой водителям, стоявшим возле санного поезда, выстроившегося вдоль транзитного склада.

— Начинай!

— Трога-ай! — закричали со всех сторон.

Водитель автомобиля-тягача, тоже нагруженного тугими кулями, как и сани, включил первую передачу. Взревел мотор, машина дернулась, сдвинула с места первые сани, вторые… и забуксовала. Санный поезд будто примерз к дорожному полотну.

— Не сдвинуть ему такой тяжести, — угрюмо заметил Поздняков Гордееву. — Хорошо бы и по двое саней…

— Чепуха! — перебил Гордеев. И подошел к водителю «поезда». — Не надрывайте мотор! Заглушите!

Мотор фыркнул еще раз и успокоился, смолк. Гордеев подозвал к себе тракториста.

— Ну, где же ваш трос? Цепляйтесь!

— Есть!

Через две — три минуты мощный гусеничный трактор встал в голове поезда, натянув длинный стальной трос, прикрепленный к машине.

— Трогай!