Сибиряки

— Вот вы из Москвы теперь приехали, Никон Сергеевич. Комиссия треста, — продолжил Рублев после некоторого молчания. — А зачем? Беде нашей помочь или… как тут сказали… виноватых у нас ищете?

Перфильев, запылав, оскорбленно оглянулся на Теплова, привстал, но Рублев опередил его.

— Нет уж послушайте, доскажу прежде. Вы, Никон Сергеевич, помню, и раньше мастер были рты затыкать, если не по вам что. И помощники ваши, вроде Сидорова, старались. А нас, шоферов, и за людей не считали, пожалуй, а уж где там товарищами. Само слово «товарищ» на языке вашем обидным, бывало, казалось нам…

— Это оговор! Злопыхательство!..

— Правда это! Кто скажет, что вру?

Зал задвигался, загудел ульем.

— Верно, Николай! Правда!

— Дайте досказать Рублеву, товарищи!..

Танхаев постучал по графину, кивнул, когда примолкли в зале, оратору. Рублев перевел дух, как от трудной работы. И снова Перфильеву:

— Кем мы были при вас, Никон Сергеевич? Болтами, единицами, рабочей силой. И никто при вас в душу нашу не заглянул. А вот он заглянул, — ткнул рукой в воздухе Рублев в Позднякова. — Он нам наши людские права вернул, хозяевами нас сделал…

И снова гул одобрения прокатился по залу. Рублев осмелел.

— Теперь каждый честный шофер больше доверия получил, чем при вас мастер или завгар, скажем. Теперь мы решаем, какой ремонт делать надо, когда в капиталку сдавать машину, какую ее из ремонта принять — мы, хозяева! Верно, шалопаям такого доверия нету, лихачам тоже… Теперь мы за технику, как за себя, стоим. Нашей она стала, техника, не казенной! И на спуск трассы не один Поздняков решался, Никон Сергеевич, как вы изволили людям нашим внушать. Мы все сообща это решали. И ездили. И план перекрыли. И радовались все вместе… Разве не так?

— Так, Николай Степанович!

— Здорово работнули!

— Всегда бы так!..

Рублев резко обернулся на последнюю реплику, крикнул:

— Всегда так будем, товарищи! Верно! Потому как мы теперь силу свою обрели. И в Заячьей пади обходной путь пробьем, и грузы доставим… Пробьем, товарищи?

— Пробьем!..

— Саперов бы нам на подмогу! А дорогу чего не пробить!..

Танхаев встал, легонько ткнул в бок Позднякова:

— Пиши: саперный взвод надо. — И в зал: — Мало — пробьем! А вот как пробьем? Кто еще говорить будет?

В тот же вечер Перфильев отправил телеграмму в Москву:

«Положение перевозками катастрофическое тчк Решаем пробивать обходной путь Заячьей падью тчк Другого выхода нет тчк Райком поддержал тчк Коллектив тоже тчк Сообщите согласие

Перфильев».

Глава девятая

1

Танхаева уже выходила с базара, как вдруг почувствовала, что кто-то дернул сзади ее сумку. Фардия Ихсамовна обернулась и ахнула: в нескольких шагах от нее бился в сильной руке мужчины маленький оборванец. В другой руке, которую тот высоко держал над головой, торчал из разорванной газеты кусок баранины.

— Ай-ай, мясо мое украл! — вскрикнула Фардия Ихсамовна и, подбежав к мужчине, схватила из протянутой к ней руки баранину, от волнения даже забыв поблагодарить человека.

А вокруг них уже быстро росла толпа любопытных. Откуда-то появился милиционер.

— А-а!.. — кричал и рвался из рук оборвыш.

Мужчина и Танхаева рассказали милиционеру, как было украдено мясо и как удалось поймать вора.

— Голодный, поди, — раздался из толпы чей-то сочувствующий женский голос.

— Голодный! Из детдома убег! Бить таких, чтоб на чужое не зарился! Работать заставить!..

— Ребенок же! Чего он наработает-то!..

Милиционер ловко и цепко взял мальчика за рукав, повел с базара. Мужчина и Фардия Ихсамовна пошли рядом. Толпа нехотя расступилась. Воришка вопил громко, пронзительно, размазывая по щекам слюни и слезы. Шапка его то и дело падала под ноги, и милиционер, поднимая, нахлобучивал ее на рыжую, как огонь, лохматую головенку.

На улице, куда вывалилась из ворот вся процессия, воришка рванул с себя шапку, швырнул в снег, забился и заорал с новой силой. Милиционер хотел взять мальца на руки, но тот оглушительно завизжал и впился в его руку зубами. Милиционер отдернул руку, едва не упустив сорванца. Кровь быстро залила перчатку, закапала на снег. Без шапки, с развевающимися на морозном воздухе рыжими лохмами и размазанными по лицу грязью и кровью мальчик дико вращал глазами и орал. Толпа, сопровождавшая их, загудела. Со всех сторон в адрес милиционера, Танхаевой и мужчины посыпались упреки, насмешки, ругательства. Женщина с белой корзинкой теребила за рукав шинели упрямо молчавшего милиционера.

— Да как вам не стыдно ребенка-то бить! Милиционер называетесь! Судить вас всех, паразитов, надо! До крови ведь избили ребенка-то!..

— Подумаешь, разбойник какой! И украл-то, поди, на копейку!.. — выкрикивали другие.

А воришка визжал, пучил на окружающих дикие, отчаянные глаза и упорно не желал идти, волоча ноги.

Танхаева теперь шла молча, пугливо оглядываясь по сторонам, крепко прижимая к себе сумку. Она уже жалела, что вернулась за этим, будь он проклят, куском баранины. Вон и про нее кричат женщины всякие нехорошие слова, да и мальчишку жаль стало, простудит еще голову на морозе. Женщина с белой корзинкой продолжала теребить милиционера.

— Пусти, говорят! Чего он тебе сделал? Вот сама пойду к начальнику твоему, пускай он тебе…

Но вот и управление милиции. Последним усилием милиционер втолкнул в дверь упиравшегося мальчишку и, пропустив впереди себя Танхаеву и мужчину, вошел следом. Гул толпы разом прекратился, и наступила желанная тишина. Оборвыша будто подменили: теперь он шел по коридору спокойной, несколько развязной походкой и даже весело поглядывал на расклеенные на стенах пестрые лозунги и плакаты. За деревянной крашеной загородкой поднялась высокая подтянутая фигура дежурного. Милиционер подвел к барьеру лохматого с грязным, но удивительно смиренным лицом воришку, коротко доложил суть дела, и, отойдя к стоявшей у стены скамье, сосредоточенно занялся раненой кистью.

— Ну, здравствуй, орел! — улыбнулся нарочито бравому виду маленького преступника дежурный.

— Привет!

— Ого! Как зовут-то тебя?

— Лешкой звали… Прошу не тыкать! Повежливей, ясно?

Дежурный удивленно качнул головой и обратился к стоявшему поодаль мужчине.

— А вам что, товарищ?

— Мне, собственно, ничего. Вот задержал этого прохвоста…

— Хочет в лягавые записаться, — презрительно кивнул головой на мужчину Лешка. И вдруг, обратясь к нему, оскалил, как звереныш, зубы, свирепо процедил: — Ну, сука, скажи спасибо, финки не было! Я бы тебе…

Танхаева в страхе попятилась к стене, а дежурный прикрикнул:

— Ну, ты!.. вежливый!

И, уже мягко, свидетелю:

— Садитесь, товарищ, сейчас составим протокол…

С шумом распахнулась дверь в дежурку. Из коридора, что-то выкрикивая на бегу, влетела женщина с белой корзинкой, та, которая до самого управления ругала тащившего Лешку милиционера. Сердце Танхаевой снова оборвалось, заныло: зачем связалась с мальчишкой, зачем не ушла домой, теперь опять будет ругать ее и милиционера. Но на глазах у женщины слезы.