Сибиряки
Шрифт:
— Трудно тебе со мной, няня. Я сама не знаю, что делаю… Это пройдет. Это прошло уже… — Ольга обняла Романовну, прижала на секунду к себе и, отпустив, прошла к рабочему столику.
Старушка тяжко и глубоко вздохнула.
— Яшенька к тебе приходил, Оля, — начала было она, но вовремя спохватилась. — Чайку налить? Или погреть еще?
— Можешь наливать.
— Отдохнуть бы тебе, Оленька, голубка моя. Извелась ты от работы своей да всего прочего. Когда в отпуск-то?
— В июле, нянечка, совсем скоро, — обрадовалась Ольга новой теме. — Хочешь, вместе поедем, няня?
— Ишь, куда далеко! Да нешто мне теперь туда дотащиться.
— Доедешь, нянечка. Ты у меня еще молодчина! Помнишь, мы были в Ялте: ты, мама, отец и я, тогда еще совсем девочка.
— Помню, чего ж там не помнить-то.
— А море? Я как сейчас вижу восход солнца: сплюснутый огненный шар медленно выплывает из воды…
— Все помню, Оленька. Вот и прежде ты такая же шалопутная да непоседа была. Кто от воды — а ты в воду. Только и бегали за тобой, бывало, по всему этому… как его… ну на котором кверху брюхом лежат…
— Пляж! — весело рассмеялась Ольга.
— Вот-вот. Другие-то, помню, на тебя все пальцем показывали да хвалили: «Ах, какая у вас умная девочка! Ах, какая шустренькая да ловкая!» А я думала: вам бы ее, шустренькую-то, месяца на два, поглядела бы я на вас тогда, милые…
— Ой, какая ты смешная, нянечка! А главное, наконец-то забыла о своем Яшеньке…
— И правда! — всплеснула Романовна. — Ведь вот хотела сказать, а запамятовала. Просил передать, что матушка у него приболела, так он завтра на работу не выйдет. Расстроенный такой приходил, прямо убитый. Хороший он, уж что хочешь перечь, а хороший…
— Напомнила! — вспыхнула Ольга.
— И то верно. Забыла ведь. Так ты там, на работе-то не забудь…
— Не забуду!
— Вот-вот.
Ольга до хруста тиснула пальцы, пристально вгляделась в Романовну.
— Няня, скажи: какие телеграммы вы получали от Алексея? Ну тогда, в Москве, помнишь?
Добрые глаза Романовны округлились. Старушка, не в силах отвести взгляда от цепкого Ольгиного, едва поставила на стол чашку.
— Это про что же ты, Оленька?..
— Про то самое! — почти вскрикнула Ольга. — Присылал Алексей телеграммы?!
Губы старушки судорожно сжались.
— Во грех вводишь меня, голубка моя… Ведь я батюшке твоему клятву давала…
Не успевшее отойти с мороза лицо Ольги залила мертвенная бледность.
— Оленька!.. Роднушка моя!.. Оленька!..
— Какие вы бессердечные, гадкие, жестокие люди! — Ольга вскочила из-за стола, бросилась за полог, зарылась лицом в подушки.
Романовна, не смея пошевелиться, продолжала сидеть, и только слезы катились по ее бескровным одрябшим щекам…
В клинике Червинскую встретила хирургическая сестра:
— Ой, Ольга Владимировна, ужас-то какой! Что сегодня у нас творится!..
— Скажите толком! — на ходу застегивая халат, перебила Червинская.
— Обмороженных с Лены привезли… Человек десять… Говорят, водой машины затопило, так они, бедняжки, всю ночь на крышах сидели. Это в морозище-то такой!
Червинская поспешила в палату. Ординатор, осматривавший очередного больного, выпрямился над койкой, посторонился.
Червинская подошла ближе, быстрыми заученными движениями нащупала пульс пострадавшего, внимательно осмотрела иссиня-багровые ноги. Больной, это был еще совсем мальчик, метался в жару и то и дело терял сознание.Ординатор протянул Червинской уже начатый лист истории болезни.
— Страшно мне!.. Скоро ли, Семен Петрович?.. — метался в бреду больной.
— Кто они? Как они попали в воду? — спросила Червинская.
— Из Северотранса, — пояснил врач. — Какой-то там умник решил провести по реке дорогу, ну вот и результат: девять машин наледью затопило, так люди на кабинах спаслись…
Червинская, побледнев, отчужденно смотрела на ординатора.
— Ольга Владимировна, что с вами?
Червинскую взорвало.
— Делайте лучше свое дело!
Гордеев страдал. Напрасно старался он внушать себе, что в катастрофе с наледью виноват Поздняков, что в свое время предупреждал, сдерживал его от опасного шага, — голос совести восставал против. Ведь он, Гордеев, прекрасно понимал, чем это все могло кончиться, а вот предотвратить риск, одернуть и пристыдить советчиков, которые, как и он, остались теперь в стороне скромными наблюдателями, — не постарался. А человек может поплатиться… Да разве один он поплатится!
И без того безрадостные дни для главного инженера стали сплошным страданьем. Каждое утро, являясь в управление, он первым делом пробегал сводку из Качуга, надеясь на малейший просвет в бедственном положении с перевозками. Но сводки повторяли одно и то же:
«20 января. Температура 52 ниже нуля. Перекаты продолжают заливать трассу…»
А из Москвы шли отчаянные запросы Павлова:
«Молнируйте принятых мерах Лене тчк Немедленно организуйте радиосвязь Качуг Иркутск Москва».
«Принимайте любые меры восстановлению перевозок тчк Поймите ответственность грузов приискам Лены тчк Молнируйте принятых мерах».
«Еще раз требую немедленно организовать поиски обходных путей тчк Разрешаю любые затраты средств прокладке нового пути зпт Молнируйте исполнение».
Иногда в день поступало по нескольку таких телеграмм, и Гордеев немедленно переотправлял их Танхаеву и Позднякову. Однажды, когда он просматривал чертежи будущей вагранки, молодой конструктор с усмешкой сказал Гордееву:
— Теперь Позднякову, кажется, не до вас, Игорь Владимирович. Хватит с него распутываться на Лене…
Гордеев потемнел.
— Как вам не стыдно, молодой человек! Это по меньшей мере подло! — он отшвырнул карандаш и отошел от «комбайна».
— Простите, Игорь Владимирович, я вовсе не хотел никого обидеть…
— Надо прежде думать, молодой человек! И еще лучше не иметь вовсе этих подлых мыслишек!.. Да-да, подлых! — выкрикивал Гордеев. — Чертежи я рассмотрю завтра! — И вышел.
В таком взвинченном состоянии главный инженер и встретил только что прибывшего из Москвы Перфильева. Довольный тем, что встреча их произошла в отсутствие Позднякова, Перфильев, сообщив о цели своего приезда, дружески похлопал Гордеева по плечу: