Сибиряки

— Ну вот и опять свиделись! Рад ли будет нашей встрече уважаемый Алексей Иванович?..

Гордеев, в свою очередь обрадовавшийся встрече, неожиданно поймал себя на мысли, что Перфильев может теперь свести счеты с Поздняковым за списание «ярославцев», нахмурился.

— Да, встретились, Никон Сергеевич. Только обстановка нашей встречи меня не радует.

— Согласен, батенька мой, согласен. Но мы-то с вами причем? Со своей стороны мы сделали все: спорили, предупреждали… Наша совесть чиста, не так ли?

— И да и нет. Предупреждали — это так, но спорили мало. Откровенно говоря, совесть моя не так уж чиста, как мне этого бы хотелось. Мне кажется, я мог бы решительно повлиять на ход дела, но почему-то не хватило мужества спорить.

— Да вы сущий Иисус, батенька! Как это бишь в евангелии: «смертью смерть поправ и сущим во гробех живот даровав…» До сих пор помню ведь, а?

— Я атеист смолоду, Никон Сергеевич, и евангелиями не увлекался, — раздражился Гордеев.

— Ну-ну, ершистый какой вы, право! — и Перфильев сейчас же перевел разговор на другую тему: о самолетах-снарядах, о речи Гитлера на праздновании годовщины прихода фашистов к власти и, подойдя к задрапированной карте с флажками, грустно заметил: — Захирела моя политика, захирела. Авось… — но что «авось», он так и не выложил.

Дверь тихо открылась.

— Я не помешаю?

— Войдите.

— Здравствуйте… Кажется, товарищ Гордеев? Мне посоветовали к вам…

— Ольга Владимировна?! — узнал в вошедшей Червинскую Перфильев. — Вы-то как к нам, голубушка? — Он подбежал к ней и, не ожидая, когда она подаст ему руку, сам схватил ее, в перчатке, обеими.

Червинская растерянно смотрела то на него, то на Гордеева.

— Но разве вы не в Москве?.. Никон…

— Сергеевич. В Москве, матушка, в Москве. Как же вы это к нам сюда?.. — И, воротясь к недоумевающему Гордееву, объяснил: — Хирург. Золотой, можно сказать, хирург вашего города. Прошу, знакомьтесь: Червинская Ольга Владимировна.

Гордеев поднялся из-за стола, вежливо поздоровался с дамой. Перфильев продолжал сыпать:

— Наследственная способность исцелять ножом грешные плоти. Папаша ее, профессор Червинский, у Склифосовского в лучших учениках числился и славу его клиники весьма приумножил. Кости сшивать умел, батенька! Кости!

— Я знаю вашего отца, — не спуская внимательного, доброго взгляда с Червинской, сказал Гордеев. — В пятнадцатом году я лежал у него с почкой.

— А я что говорю! — воскликнул Перфильев. — А вот дочь его в вашей клинике преуспела…

— Как он сейчас? — тихо спросил Гордеев.

— Он умер, — ошарашенная таким приемом, несмело произнесла Червинская. — Но коли уж я встретила вас, Никон Сергеевич… Простите меня, товарищ Гордеев, я уж лучше подожду Никона Сергеевича…

— Ждать? Что вы! Идемте, Ольга Владимировна, идемте!..

Перфильев пропустил вперед Червинскую, вышел сам, показал ей на дверь с краткой табличкой:

«Начальник управления».

— Прошу!

Червинская с удивлением взглянула на Перфильева, на переставшую стучать машинкой женщину секретаря и вошла в обширный, хорошо обставленный кабинет начальника управления.

— Я совсем отказываюсь понимать, — пряча волнение, улыбнулась она Перфильеву. — Что это все означает? В Москве вы или не в Москве?

— Признайтесь, голубушка, не то вас смущает: в Москве я или не в Москве, а почему нет здесь вашего… простите… нет здесь товарища Позднякова? Алексей Иванович в Качуге, там у него дела, а я по долгу службы вот только вчера вечером из Москвы. Помните мои визиты к вам в Горске? Увы, прежняя должность. Одни растут — дай им бог здоровья! — другие на месте топчутся. Я вот на месте. И не сетую, представьте, ни-ни! Я отсюда-то радешенек был удрать и постараюсь не возвращаться…

— Возвращаться?..

— Чем черт не шутит. Наше дело такое: сегодня петухом поешь, завтра — комариком попискиваешь… Судьба! Она с нами, матушка, как с ребенком: хочет — голубит, хочет — лаской обойдет, еще и нашлепает…

— Никон Сергеевич, к нам в клинику поступили обмороженные из Качуга…

— Сколько?! — подскочил на кресле Перфильев.

— Девять человек. Что там стряслось на Лене?

Перфильев, стараясь скрыть удовольствие от такого полезного сообщения Червинской, качал головой.

— Ай-яй-яй! Девять человек! И как? Сильно?

— Очень… Так что же там произошло?.. Собственно мне говорили пострадавшие, но я хотела… Я вас считаю добропорядочным человеком, Никон Сергеевич, и, думаю, вы не используете мое любопытство…

— Я вас отлично понял, голубушка. Попробуем понять друг друга взаимно. Алексей Иванович жив, здоров и ничего ему особого не грозит…

— Особого?

— Ну да. Ну, может, выговорок… Ну что еще…

— Только? — даже вздохнула Червинская.

И этот вздох не ускользнул от Перфильева.

— Вот я… вернее сказать, мы, комиссия, и приехали разобраться. — Перфильев заметил, как вскинулись темные брови его собеседницы. — Постараемся все уладить, голубушка, и вашему петушку сохранить перья… Ну вот вы и обиделись, вижу.

— Зачем же? Ведь я его первая курочка, — язвительно возразила Червинская. — Хорошо, за ваши перышки можно уже не бояться… — Она криво улыбнулась, взглянув на его голый череп. — Спасибо. Мое любопытство удовлетворено…

— Позвольте и мне, матушка, — задержал движение Червинской Перфильев. — Меня, видите ли, больше беспокоит другое. Вы человек, надеюсь, тоже добропорядочный, и судьба несчастных вас не должна не обеспокоить, не правда ли?

— Мы сделаем все, что в наших силах, Никон Сергеевич! — воскликнула Червинская. — Разве вы можете сомневаться?

— Могу.

— Вот как?

— Вот так. — Перфильев снисходительно-дружески улыбнулся. — Не все вы можете учесть, Ольга Владимировна. Для меня уже ясно одно… Тут речь не об Алексее Ивановиче, он этого не позволит!.. Но есть товарищи, которые не любят лишних грязных пятнышек, и в отчетности стараются приуменьшить их или смыть вовсе. Еще бы! Тресту эти их пятна не нравятся, еще и нарекание может сделать! А люди… их же работники… безвинно страдают. Я вам тоже откровенничаю, матушка, так уж вы…

— Я слушаю вас, Никон Сергеевич.

— И вот пострадает работничек, — палец ему оторвет или еще что, а ему и бюллетень не оплачивают: сам де виноват был, не суйся, куда не следует! Или увечье его приуменьшат. И в отчете чистота, и человек без пособия ходит. Позднякову сейчас не до жертв, ему без них там хлопот еще много. А вот парторг его, ну и другие помощники, ради того, чтобы себя перед ними не очернить, — из кожи вылезут, а несчастья ближних своих обязательно приуменьшат. Сам знаю, ругал не раз таких черственьких, так ведь все равно свое делают!