Сильнее бури

Толки об освоении целины заставили Аликула насторожиться: меньше всего нуждался он в лишних заботах и хлопотах. Однако на колхозном собрании, где обсуждался план наступления на целинные земли, он промолчал. Лишь после бюро райкома дружески поделился с Кадыровым своими мыслями о Джурабаеве и Айкиз, которые, не считаясь с заслугами Кадырова, явно под него «подкапываются»…

Аликул понимал, что его благоденствие всецело зависит от благоденствия Султанова и Кадырова, мрачно’размышлял, как бы насолить Айкиз и ее друзьям, которых следовало опасаться больше, чем кого бы то ни было. Их честность и энтузиазм, словно гранитные скалы, преграждали ему дорогу к райской, блаженной жизни.

С помощью Айкиз Аликулу удалось пристроить Назакатхон на теплое местечно в конторе колхозного правления. Он «приручил» Султанова, и в руках оказался еще один козырь. А когда на поля обрушилась песчаная буря, душу Аликула объяло злобное торжество.

Однако он избегал открытого боя. Когда давний приятель его Гафур сказал, что хочет отомстить племяннице, Аликул укоризненно покачал головой:

–  Ай, дорогой, недоброе ты задумал. Только глупцы становятся на путь мести, и, уже тише, добавил: - Есть, дорогой, хорошая пословица: «Души врага ватой».

Глава шестнадцатая

НА БЕРЕГУ КАНАЛА

К этому-то «утешителю» и направился Кадыров после столкновения с Джурабаевым и колхозниками. Обогнув хлопковые поля, он поехал берегом канала к месту, где теперь иногда обедал Аликул с друзьями, превращая каждый такой обед в долгое, веселое пиршество, проходившее под аккомпанемент звонкострунного дутара, на котором играла Назакатхон, за шутливой перепалкой пирующих. Кадыров частенько присоединялся к беззаботной компании и не видел ничего худого в том, что его приятели с таким размахом отдыхают и душой и телом от трудов праведных, беспечно наслаждаясь искрометной застольной беседой.

Солнце, словно кипятком, ошпаривало плечи и спину. От травы и цветов, устилавших берег, исходил дурманящий, душный запах. Мокрая грива лошади свалялась. По лицу Кадырова ручьями струился пот, но он не замечал жары. Кожа на его низком лбу сложилась в гармошку, в голове тяжелыми жерновами ворочались докучные невеселые мысли…

Никогда Кадырову не приходилось размышлять так много над столь трудными вопросами. Голова разламывалась от назойливых дум, а в душе, в каком-то пестром хороводе, смешались строптивость, гнев, растерянность.

Спор с Джурабаевым раздражил и встревожил Кадырова. Он не нашелся что ответить, как держаться в таком споре, и чувствовал себя обиженным,- оскорбленным. Джурабаев при всех отчитал его, как мальчишку, а ему, председателю, оставалось только молча хлопать глазами. Он был один против всех! Даже старики за него не вступились, а ведь на их глазах прошла вся его жизнь. Или забыли они, как он громил кулачье, строил по кирпичику алтынсайский колхоз, за руку вводил в дома колхозников достаток и счастье? Джурабаев и Айкиз призывают к лучшей жизни. Но разве сейчас алтынсайцы живут не Лучше, чем прежде? Прежде на их полях росла только хилая пшеница, а нынче - распушился хлопок, и этого богатства колхозу хватит надолго!..

–  Как хорошо все складывалось: колхозное хозяйство постепенно, незаметно наливалось соками, Кадыров научился растить пшеницу, а потом хлопок; жил по-простому, без выдумок, занимался изо дня в день одним и тем же, совершенствуя свой опыт и знания; ладил со всеми колхозниками, и никто, слава богу, еще не видел от него зла… Так нет же, явились «энтузиасты»г подняли шумиху! Не успел он осмотреться, освоиться, приноровиться к той нови, которая властно утвердилась на алтынсайской земле, а ему уже подсовывают целину. Целина!.. Шутна сказать, пробудить к жизни неоглядную степь. Это как в бурную реку кинуться, а выплывешь ли - неизвестно. И к тому же совладают с целиной - хвалить будут. Айкиз и Джурабаева, а провалятся - на дно пойдет Кадыров! Слава - им, а шишки - ему. И никто не хочет его понять! Никто ему не посочувствовал! Вот ярлыки приклеивать находятся мастера: «Кадыров тормозит развитие колхоза. У, Кадырова мысли покрылись плесенью. Кадыроз себя любит больше, чем колхоз!..» Только злейшие враги способны так чернить его, называя лето - зимой, ясное небо - дождливым. Ну разве так бывает, чтобы человек, создавший колхоз, тянул его назад? Нет, не заслужил он таких упреков! Кадыров любит свой колхоз! Ведь он не мыслит себя без колхоза; это - его колхоз, он всей своей жизнью выстрадал почетное право быть здесь хозяином и теперь никому - да, да, товарищ Джурабаев!
– никому не позволит попирать это право.

Конь не спеша шел вдоль канала. Разомлевшая на солнце трава устало шуршала под копытами… Вдруг конь споткнулся, упал на передние ноги, уздечка выскользнула из рук всадника, а сам он, перелетев через голову лошади, грузно грохнулся на горячую землю. Конь, почуяв свободу, тут же устремился к воде, жадно припал к ней измученными жаждой губами.

Ошеломленный неожиданным падением, Кадыров долго не мог прийти в себя, сидел, чуть откинувшись назад, опираясь о землю ладонями, и бессмысленно смотрел перед собой. Наконец, покряхтывая, поднялся, подобрал откатившуюся тюбетейку, смахнул ею пыль с гимнастерки, с сапог, нахлобучил ее на бритую голову и с угрожающим видом, похлопывая по сапогу плетью, которую еле отыскал в высокой траве, двинулся к коню. Тот даже не заметил, как подошел хозяин. А Кадыров схватил окунувшиеся в воду поводья, дернул их на себя с досадой, изо всех сил хлестнул коня плетью. Тот рванулся было в сторону, но хозяин туже натянул поводья и еще раз хлестнул коня по потному боку. Только вдоволь натешившись властью над беззащитным, сразу смирившимся животным, выместив на нем всю свою злость, Кадыров вскарабкался в седло и поехал вперед ровной, быстрой иноходью. Езда успокоила председателя. Он достал из кармана пузырек с насва- ем [12], раскрыл его ударом о луку седла, бросил табачок под язык и мысленно повел беседу с друзьями и недругами…

«Ай, Бекбута, и ты кинул камень в председателя; видно, и у тебя память отшибло. Босоногим мальчишкой ты еще бегал по пыльным улицам Алтынсая, а Кадыров уже возглавлял колхоз. Когда твоей матери, нищей вдове, обивавшей из- за куска хлеба пороги байских домов, стало невмоготу, Кадыров первый протянул ей руку помощи, затащил в колхоз. А тебя кто самого выдвинул в бригадиры? Ты же за все добро платишь своему председателю черной неблагодарностью, подпеваешь тем, кто задумал его погубить!

Один Гафур - вот верный друг!
– пришел сегодня Кадырову на выручку. Но и тому пришлось стушеваться, замолчать. Джурабаев любит разглагольствовать о народе, а сам и ухом не повел, когда говорил Гафур. Да и то сказать: Гафур только недавно вышел из тюрьмы, где сидел за воровство… Вот если бы кто другой поднял голос в защиту председателя… Но все подобрались один к одному: приперли его к стене и ждут, неблагодарные, что он поклонится им в ноги, попросит: «Валите на меня все, уважаемые товарищи, засыпайте по самую макушку вашими грандиозными планами и идеями». Ну нет, по доброй воле он не сунет голову в петлю: голова ему еще пригодится. Пока - ваша взяла, а потом посмотрим…»

Конь бежал вперед, Кадыров подпрыгивал в седле, задумчиво посасывая наовай. Вдруг лицо его прояснилось: он увидал на берегу канала в просторном камышовом шалаше своих друзей. Они сидели на траве, за обеденной трапезой; тут были и Аликул, и Рузы-палван, и дочь Аликула красавица Назакатхон, давно приглянувшаяся председателю, и бригадир Молла-Сулейман, длиннолицый и чернобородый. Все обернулись на мягкий стук копыт, встали с мест с приветственными возгласами. Молла-Сулейман помог председателю сойти с коня, и Кадыров очутился в кругу настоящих друзей, не державших за пазухой камня, не вовлекавших его в опасные затеи. Тут было легко и покойно. Он поудобней устроился перед положенным прямо на землю пустым хурджу- ном [13], на котором, дразня аппетит, красовались лепешки, свежие огурцы, помидоры, красный и черный перец, молодой лук, гранаты, сохранившиеся еще с прошлого года, и жирная, отдающая тмином, холодная баранина (Рузы-палван приволок с фермы чуть не целую тушу!).

–  Видно, теща тебя любит, раис!
– весело заметил Рузы-палван.
– Поспел как раз к обеду. Мы еще не начинали. Развлекались разговорами да песнями прекрасной Назакатхон!

Назакатхон, оказавшаяся справа от Кадырова, как бы подтверждая слова Рузы-палвана, тронула пухлыми пальцами струны дутара и лукаво взглянула на председателя:

–  Тещи, отдающие дочерей таким мужьям, должны чувствовать себя счастливейшими из смертных!..

–  Ну, ну, довольно вам, - через силу улыбнувшись, буркнул Кадыров.
– Счастьем тещ сыт не будешь.

–  Золотые слова!
– подхватил Аликул и, прижав руки к груди, с шутливой торжественностью сообщил: - Клянемся, раис, желудки у нас сухи, как луковая шелуха! Все мы рвемся в бой! Рузы- палван, подвинь-ка мне мясо.

Достав нож из черных кожаных ножен, Аликул принялся ловко разрезать жирную, ароматную баранину на мелкие доли. Молла-Сулейман занялся овощами. Из-под его ножа посыпались в большую миску кружки помидоров, огурцов, лука. А Рузы-палван с таинственным видом' поднялся с места,, подмигнул своим сотрапезникам, отошел к каналу, вынул что-то из воды и торжественно вернулся к «столу», держа на воздетых к небу руках бутылку коньяка и дыню, имевшую удивительное сходство с продолговатой головой Моллы-Сулей- мана, - ей недоставало только черной окладистой бороды.