Сильнее бури

Аликул поднял глаза к небу и сказал вкрадчиво и соболезнующе:

–  Нам больно за тебя, раис… Мы видим, слова парторга ранили тебя в самое сердце, словно острие отравленного кинжала.

–  Погодите!
– со злорадной угрозой прервал его Кадыров.
– Погодите, они и до вас доберутся. Наплачетесь с этой целиной! Особенно ты, Аликул!

Глаза у Аликула забегали, словно мыши в мышеловке.

–  Это почему же я, уважаемый раис?

–  Ты - председатель совета урожайности. Мы с тобой оба в ответе за урожай нынешнего года.

Аликул задумался. Потом, обращаясь к Молла-Сулейману, поинтересовался:

–  У тебя-то на участке оправился хлопок?

–  Какое там! Людей мало. Лучшие хлопкоробы ушли в строительную бригаду.

–  А остальные на базаре гуляют?

–  Да нет… Ковыряемся помаленьку…

Аликул насмешливо прищурился:

–  А бригадир, если меня не обманывают глаза, ведет бригаду в бой, крепко сжимая в руках стакан с коньяком!.. Нет, так не пойдет, братец… Запомни: все твои дехкане - золотые работники, и все делают, из последних сил выбиваются, чтобы спасти хлопок. А сам ты ночей не спишь, глаз не смыкаешь, все думаешь, как справиться с лихой бедой? Но вот людей у тебя мало… Как солнце высасывает из земли влагу, как болезнь изнуряет человека, так и целина обескровила, истощила твою бригаду. И как ни бьются герои-дехкане, а хлопок, придавленный бурей, поднять уже не могут… И гибнет на наших полях бесценное белое золото, гибнет по вине тех, кто не вовремя и не рассчитавши сил решил взять «на ура» неприступную крепость - пустыню, добыть себе дешевую славу…

Все, как завороженные, слушали Аликула. Молла-Сулейман глядел прямо в рот оратору своими выпуклыми глазами. Лица Кадырова и Гафура выражали мрачное, тупое внимание. И лишь Рузы-палван морщил лоб, ' стараясь сообразить, куда клонит хитрый старик. Аликул, насладившись впечатлением, которое произвела на слушателей нарисованная им страшная картина, коротко вздохнул и, как о чем-то решенном, сказал:

–  Так мы и напишем, дорогие…

Первым пришел в себя Рузы-палван. Он улыбнулся как-то неуверенно и, помявшись, спросил:

–  Куда же это, Аликул?

–  Как «куда»?
– в свою очередь удивился Аликул.
– В газету. В нашу районную газету.

Как видите, основание для жалобы на Айкиз имеется. А поломаем головы, так еще что-нибудь отыщем… И подрежем крылья нашей занесшейся в облака орлице… Печать, братцы, бо-ольшая сила.

–  И нам… поверят?
– усомнился Рузы-пал- ван: он-то не привык, чтобы ему верили.

–  А мы сделаем так, что поверят. Мы обопремся на гору! Есть руководители и позорче и поумнее Айкиз с Джурабаевым…

–  Султанов?
– догадался Кадыров.

–  Ты попал в цель, раис. Вспомните мудрую пословицу: только золотых дел мастер способен оценить золото. Разве не о Султанове это сказано? Уж он-то разбирается -в людях. Он уважает нашего председателя, он самый желанный гость в моем доме. И он не оставит нас в беде, братцы…

–  Так-то оно так… - угрюмо возразил Кадыров, - тольно ведь и его клюют молодые петушки.

–  Ай, раис, ну что для него их наскоки?
– возбужденно размахивая руками, воскликнул Ру- зы-палван, успевший уже увлечься замыслом Аликула.
– Их критика, как укус моснита: почешется и пройдет. Султанов, как-никак, хозяин района! Он не испугается Джурабаева. Говорят, он, как лев, бился с Джурабаевым и Айкиз на бюро райкома. За такого руководителя жизнь отдать не жалко!

–  Верно, братец, - кивнул Аликул.
– Султанов большой человек и поможет нам. И помните: дорогу осилит идущий! Ты, раис, завтра поезжай в район к товарищу Султанову. Прихвати для него барашка пожирнее: пусть на нашем письме… хе-хе… будет ценная марка. Так оно надежней. И, я думаю, товарищ Султанов не откажется передать это письмо в газету…

–  Хм… А председатель совета урожайности дело говорит, - раздумчиво произнес Кадыров.
– Только кто же, по-твоему, должен подписаться под жалобой?

–  Я подпишусь!
– с готовностью отозвался Гафур.

–  Нет, нет, братец, - запротестовал Аликул.
– Ты достоин самых высоких похвал, но твоя подпись… гм, в таком деле… Пусть подпишется Молла-Сулейман, - у него хлопок под песком, а бригада ослаблена! И хорошо бы еще подписаться лицу постороннему, не замешанному в наши споры да свары… - Он обратил ласковый взгляд на Назакатхон и добавил твердо, но как бы и просительно: - Придется тебе, доченька, тоже подписать это письмецо…

–  Ой, отец! Я же в ваших делах ничего не понимаю!..

–  Ты сидишь в колхозной конторе, дочка, тебе оттуда многое виднее, ты не можешь не знать, что творится в колхозе. Кстати, Молла-Сулейман, ты уверен, что твоей бригаде не удастся выходить хлопок?

–  Если очень поднатужиться…

–  Гм… Поднатужишься - лопнешь. А спасибо тебе никто не скажет. Будем считать, что хлопок на твоем участке… хе-хе… приказал долго жить. И не ты в этом виноват, Айкиз виновата. Айкиз и ее покровители… Вот это вы и напишите.

–  Отец! Айкиз добрая, она не сделала мне ничего плохого…

–  Это и хорошо, дочка, так тебе скорей поверят. А об Айкиз ты не думай. Подумай лучше о своем будущем. Наш раис низко тебе поклонится за такое письмо. И товарищ Султанов будет доволен. Не упрямься, милая…

Назакатхон вопросительно посмотрела на Кадырова. Тот тяжело вздохнул:

–  Что делать, красавица? Не усмирим эту взбалмошную девку^она от нас от самих мокрое место оставит.

Назакатхон не сразу преодолела свою нерешительность. Ей и Айкиз было жалко, но хотелось и отцу угодить, и Кадырову. Кадыров, правда, человек пожилой, женатый. Но жена у него старая, некрасивая. А в их доме раис частый гость и приходит не с пустыми руками: то подарит Назакатхон бусы, прозрачные, как слезы, или алые, как капельки крови, то купит для нее новое платье, то застенчиво и неловко вынет из кармана и поставит перед ней флакон дорогих духов, и тогда в, комнате пахнет, как в саду… Может быть, и есть женщины, что в силах устоять перед этим, но не Назакатхон. У нее голова 'начинает кружиться,, когда она видит нарядное платье… Даже свое скромное жалованье Назакатхон с разрешения отца тратит на наряды, на безделушки и в контору является разодетая, словно в праздник. Но жалованья хватает на одну-две кофточки, на один-два браслета. А Назакатхон не дурнушка, чтоб по целым неделям щеголять в одном и том же наряде. Красота, как облако, - оно радует глаз, потому, что неустанно меняет окраску: то оно снежно-белое, то розовое, то золотистое, то переливчатоперламутровое, - им можно любоваться без конца. Так и Назакатхон: сегодня она в пестрой тюбетейке, расшитой причудливыми узорами, а завтра в черной «чусти», а через день в легкой косынке самой веселой расцветки… И взоры, привыкшие к ее красоте, вновь и вновь устремляются на нее с немым восхищением, а ее возбуждают и согревают эти взгляды… Нет, не может она отказаться от подарков Кадырова. Да и отец, если разгневается, будет держать ее в строгости..: Поколебавшись, Назакатхон снова уголком глаза взглянула на Кадырова и, потупившись, покорно произнесла:

–  Пусть будет по-вашему, раис-амаки… Я все напишу, нак вы скажете…

–  Вот и умница!
– обрадовался Аликул.
– Я знаю, дочка, Айкиз тебя приласкала, устроила на работу… Но ведь ты напишешь тольно правду. А правда, дочка, - Аликул приставил к груди сложенные лодочкой руки и с наигранным смирением возвел очи к небу, - правда превыше всего!.. Превыше даже благодарности… Гм… Ты что-то хочешь сказать, Гафур?

Гафур давно уже сопел, сердито и недовольно, дожидаясь, когда ему дадут возможность обогатить общую беседу своим веским словом. На вопрос Аликула он откликнулся угрюмым вопросом:

–  А как же Джурабаев?

–  Джурабаев?..

–  Ай, Аликул, рассуди сам: если под письмом подпишутся только Молла-Сулейман и Назакатхон, то как же мы вставим туда Джурабаева? Тут нужны подписи посолиднее.

–  А я думаю, - медленно произнес Аликул, - нам пока и не надо трогать Джурабаева. Одно дело - председатель сельсовета, другое…

–  Ай!-не дал ему договорить Гафур.
– Белая собака, черная собака - все равно собака!

–  Э, нет, братец! Толкнешь с горы маленький намешен, так он скатится без шума… Толкнешь большой - шум будет, грохот будет. А зачем нам шум?