Сильнее бури

–  Так ведь она всем головы задурила! Народ тоже словно взбесился: вынь да положь ему целину!

–  Ну, народ у нас такой, ему только дай пошуметь. Народ любит сказки… В сказках-то - все богатыри!.. Ты лучше вот что скажи: неужели нет у тебя в колхозе трезвых, рассудительных людей?

Кадыров посмотрел на Султанова с недоверчивым удивлением: тот словно догадался, с чем пожаловал к нему неурочный гость. Мысли у них, выходит, сродни друг другу… А раз так, то стесняться нечего. И Кадыров решительно отрубил:

–  Эти люди и послали меня к тебе, товарищ Султанов. Допекли нас наши «активисты», лопнуло наше терпение! Не знаешь, что делать, - то ли колхоз поднимать, то ли с Умурзаковой сражаться. Эти споры только 'от работы отвлекают. Вот мы и решили… .

– Кто это «мы»?

–  Не бойся, товарищ Султанов, люди все достойные. Они и посоветовали пропечатать про все махинации Умурзаковой в районной газете. А потом, может, в областной. Я вот письмо привез… Заметку, так сказать…

Кадыров расстегнул карман гимнастерки, достал аккуратно сложенный лист бумаги, протянул Султанову.

–  Ого!
– оживился Султанов.
– Вы уж, оказывается, обо всем позаботились! Кто писал?

–  Писали-то все… А подписались Назакатхон, наш правленческий работник, и Молла-Сулейман, бригадир. Его участок как раз больше всех пострадал от бури. Пропал там хлопок!

–  Пропал, говоришь? Вот и отлич… - Но тут Султанов осекся и принял печальный, сожалеющий вид.
– Шаль, очень жаль. За это кой- кому здорово может нагореть.

–  Еще бы!..

–  Так, - раздумчиво сказал Султанов.
– Значит, один из авторов этого письма работает в колхозном правлении, другой - пострадавший бригадир. Что ж, это не плохо. Они-то в курсе всех дел, им должны поверить!

И Кадыров опять удивился: на этот раз тому, как точно совпали соображения Султанова и Аликула. А Султанов продолжал размышлять вслух:

–  Отец Назакатхон тоже показал себя с самой лучшей стороны. Прекрасный работник! Гм… А знаешь, раис, неплохая идея. Клянусь аллахом, неплохая! Жаль даже, что не мне пришла в голову. Как же это мы про прессу забыли? Вот теперь мы эту вашу Умурзакову за ушко да на солнышко! Обожди, обожди, я сейчас…

Султанов, живо поднявшись, шагнул к телефону, который укреплен был на одном из столбов, подпиравших крышу беседки.

–  Мне редакцию. Вы что, оглохли? С редакцией меня соедините. Это Султанов говорит. Вот то-то… Редакция? Позовите-ка Юсуфия… Салам алейкум, дорогой! Ну да, а то кто же? Ха-ха… Слушай-ка, ты ко мне можешь ненадолго забежать? Вот и ладно. Что? Да так, темка есть интересная… Ха-ха!,. Подарю, если будешь себя хорошо вести! И скоренько-скоренько, а то у нас плов стынет.

Когда Султанов вернулся на место, Кадыров, кивнув на письмо, белевшее на подушке, напомнил:

–  Ты бы прочел, что мы там нацарапали…

–  Сейчас-сейчас, председатель, всему свое время.

Султанов не спеша водрузил на нос очки в светлой роговой оправе, поднес к самым глазам письмо, привезенное Кадыровым, й углубился в чтение. Читал он тоже со вкусом, смакуя каждую строчку, подчеркнуто выражая свое отношение и к тем местам, которые ему нравились, и к тем, которые вызывали сомнение. То он недовольно сдвигал черные, как уголь, брови, то заливался одобрительным, победным смешком, то восклицал, восхищенно причмокивая: «Ай, молодцы! Круто завернули!» Дочитав письмо, он с минуту размышлял о чем-то, зло прищурив глаза, а потом пригрозил, ни к кому не обращаясь:

–  Ну, погоди… Это тебе так не пройдет!
– Но тут же встрепенулся, сверкнул улыбкой и весело посетовал: - Что-то не торопится этот титан газетной мысли!. А сказал: одна нога здесь, другая там. Ноги-то у него - знаешь, раис?
– словно ходули!

Юсуфий, однако, явился вовремя, к той минуте, когда блюдо снова наполнилось пловом.

Газетчик казался каким-то червеобразным… Длинный, тонкий, как червь, скучный и серый, как червь. Глаза его ничего не выражали, да к тому же их надежно прикрывали толстые стекла очков. Лицо Юсуфия узкое, очки огромные, и потому через стекла видны не столько глаза, сколько приплюснутые к черепу уши. Тонкие, бескровные губы, казалось, не знали, что такое улыбка. Волосы, щетинившиеся ровным ежиком, были какого-то серого, пыльного цвета… Старенький серый пиджак болтался на Юсуфии, как на вешалке; просторные брезентовые сапоги казались слишком свободными для его длинных, тощих ног; при ходьбе нога толклась в сапоге, как бревно в маслобойке [14]. Трудно угадать возраст Юсуфия, но еще труднее - его склонности, и совсем невозможно - чувства и мысли. Эта бесцветность, невыразительность, неопределенность его облика пугали собеседника.

Держался Юсуфий при высоком начальстве не совсем независимо, но и без угодничества. Обменявшись вялым рукопожатием сначала с Султановым, а потом с Кадыровым, он уселся на одеяле так ловко, что нескладные его ноги никому не мешали. Отпустив дежурную шутку о теще, у которой он, видно, любимый зятек, Юсуфий бесцеремонно накинулся на плов. Ел он жадно и много, по подбородку стекал жир, но он не вытирал его, и жир капал на засаленные пиджачные лацканы.

Султанов, хотя и чувствовал над ним свою власть, однако, желая задобрить газетчика, разговор начал с шутливых похвал, адресованных «титану газетной мысли».

–  Ты не смотри, раис, на его скромность!.. Он недаром подписывает свои фельетоны грозным псевдонимом: Утныр [15]. На кончине его пера - яд! А?.. Ведь наповал убиваешь? Верно? Я и сам, грешным делом, его побаиваюсь… Ха-ха…

По тонким губам газетчика скользнула тень усмешки. Откровенно говоря, он был очень польщен, что Султанов принял его как почетного гостя, но не выдал своей радости.

Беседа постепенно оживлялась. Султанов сообщил гостям, что им получен долгосрочный прогноз, обещающий наступление погожих дней, просмаковал несколько пикантных историй из частной жизни ответственных товарищей, которые покровительствовали ему на.том или ином этапе его плодотворной деятельности. Кадыров с подъемом поведал, как под его неусыпным руководством боролись колхозники с недавней бурей. Даже Юсуфий рассказал о нескольких читательских письмах, из которых он, Юсуфий, сделал «конфетку»,

Анекдоты сменялись забавными историями, хвастливые рассказы - взаимными восхвалениями…

И только об одном не говорили собеседники: о письме, из-за которого приехал Кадыров и вызван Юсуфий. Газетчик ни о чем не расспрашивал Султанова. Он понимал: зря Султанов не вызвал бы его. Раз пригласил, значит, поручение серьезное, значит, надо это поручение выполнить. Такой обед стоил того, чтобы потрудиться во славу хозяина. Кадыров тоже помалкивал, целиком положившись на Султанова; он чувствовал себя перед Султановым кроткой, неопытной овечкой. У хозяина с гостями установилось молчаливое взаимопонимание…

В конце пиршества Султанов, будто вспомнив о чем-то незначительном, небрежным жестом передал Юсуфию кадыровское письмо:

–  Вот, дорогой, ознакомься.

Юсуфий «по диагонали» пробежал глазами письмо, взглянул на подписи, хмыкнул неопределенно:

–  Хм… Две подписи?..

–  Что-нибудь не так?
– с беспокойством спросил Кадыров.

–  Да нет… Письмо звучит убедительно. Но две подписи…Маловато! Хм… А что, если я состряпаю из этого статейку?

–  Делай, как лучше, дорогой, - лениво отозвался Султанов.
– Поезжай в колхоз. Поговори с людьми. Там есть товарищи, заслуживающие доверия. Аликул, например, председатель совета урожайности. Еще… м-м…