Сильнейшие
Шрифт:
— Привязался… — без выражения повторил Огонек. Вот уж привязанности он точно ни с кем обсуждать не намерен. — Я устал, — пробормотал тихо, не желая продолжать разговор и панически боясь показаться грубым.
Южанин понял, но спросил мягко:
— Скажи, ты ведь не хочешь ему зла? А кровь у Кайе горяча не в меру. Помоги ему, если сможешь.
— Как? — почти возмутился подросток.
— Если ты разумней, сделай так, чтобы слушали тебя. Коли сумеешь, конечно.
— Ты хочешь, чтобы я управлял им? Никогда я этого не сделаю.
— Дурачок. А что ты сделал в долине Сиван?
— Это
— Ты сделал так, что он не захотел нападать.
— Но я… ничего не знаю.
Ийа вновь дружески улыбнулся и сказал:
— Я дам тебе грис. Вернешься домой. Дал бы сопровождающих тоже, но вы невзлюбили друг друга.
Рыжей была грис, вся, даже морда и ноги — таких разводил только один Род; и на узде — свернувшийся кольцом пятнистый ихи. Послушной — как вкопанная застыла на песчаной дорожке позади ворот, стоило Огоньку потянуть повод. На беду Кайе появился на той же дорожке — похоже, беспокоился за Огонька, так явственно облегчение на лице проступило.
Потом невидимая ладонь стерла радость; шагнул вперед — будто змея бросилась, ухватил грис за повод, провел пальцами по бляшкам на узде. С отвращением — как по спине мохнатого паука.
— Что у тебя за дела с Ийа?
— Он меня спас.
— Какая доброта! Для чего же?
Огонек ощутил злость. Он едва не простился с жизнью, а кана говорит об этом с такой вызывающей насмешкой… Прошел в комнату, спиной чувствуя недобрый пристальный взгляд. Не отстающий — Кайе шел следом. Уже подле кадки с комнатным кустом Тевари обернулся:
— А ты хотел бы видеть меня мертвым?
— Так он ради меня? Придумай что посмешнее!
— Ты полагаешь, все одинаковы?
— Ийа я знаю!
— Ты и брата своего знаешь! Тем не менее, он чуть меня не убил, а этот — напротив, помог.
— И что же теперь? Друзья на всю жизнь? Быстро ты их заводишь!
— А ты хотел бы завязать мне глаза? Поздно уже, я достаточно видел!
— И что же тебе показал этот… Ийа? Путь к очередному предательству?
— Так этого ты от меня все время ждешь?
— И этого тоже! Ты вечно тоскуешь по северу!
— Ты, разумеется, предпочтешь, чтобы я смотрел лишь на твои следы! С коготками, помня о том, что ты можешь!
От удара Огонек перелетел в угол комнаты. Под глазом запульсировало, по левой половине лица разлилась резкая боль. Второй раз Кайе ударил его…
И не подошел — смотрел мрачно.
— Нравится? — с трудом, но зло спросил Огонек.
Молчание.
— Кем ты считаешь меня? Вещью?
— Нет. А вот ты кем считаешь меня…
— Тем, кто ты есть! Привыкшим, что все склоняются перед ним, потому что боятся!
— Кончай размахивать собственной храбростью. Я наслышан о ней.
Лицо очень болело, и Тевари не выдержал — слезы потекли по щекам.
— Ты и правда зверь! Можешь только ударить, когда не находишь слов! Я думал, ты хотя бы ценишь меня — если уж на большее не способен!
— Снова слова Ийа!
— Нет, мои! Ты же меня ударил, не его!
— Я ненавижу Ийа. Не смей приближаться к нему, слышишь?
— Он лучше тебя! — выпалил Огонек. — Он не мечтает о войне ради забавы!
— Он только убил мальчишку-северянина, —
сказал Кайе очень спокойно. — Ему нужна была жертва.Тевари чуть побледнел, но не намерен был отступать:
— Но и ты… не помог тогда.
Спокойствие кончилось — оборотень прямо взвился, хоть голос все-таки не повысил:
— Да ну? Даже если бы я отнял жизнь Айтли, то лишь потому, что он вел себя как… северная крыса. Но с улыбкой слушать, как кто-то кричит под моим ножом… никогда.
— А для тех, кто умирает от ваших рук — для них разница есть? — тихо спросил Тевари.
— Для меня есть. А северянин… был слишком заносчив. — Лицо потемнело, — Но смерти на алтаре я ему не желал.
— Ему нет никакой разницы, — шепотом повторил Огонек.
И прибавил:
— Там, в долине Сиван… я ведь напомнил тебе его!
— Это верно. Но он никогда не склонялся передо мной, даже изгибаясь от боли. А ты… кричишь о доброте и плюешь в лицо, зная, что никто не заставит тебя поплатиться за это.
— Я и так плачу слишком дорого!
— Чем же? — глухим от ярости голосом спросил юноша. — Тем, что приобрел кое-какие способности? Тем, что ради Ши-алли тебя вознесли высоко, а ты сумел предать и северян? Тем, что тебя снова приняли в Астале почти как своего, и я назвал тебя другом?
— А ты — помнишь о дружбе, когда бьешь в лицо? Зато искренне! — горько сказал Огонек. Ему уже не хотелось ссоры. Ийа ошибся. Нельзя иметь влияние на это существо, которое живет даже не сердцем, а вспышками бешеного огня.
На небольшой площади подле Хранительницы не росли деревья, зато они высились по периметру, на манер стражей — высокие, крепкие, прямоствольные. Перешептывались, покачивая листвой, неважно был ветер или нет, и человечьи голоса в шепоте слышались. Сколько веков насчитывала Башня — деревья не старели. Или так незаметно одни приходили на смену другим?
На ветви одного из них расселся жирный лоснящийся ворон, сыто покаркивая. Кайе шагал к Башне, с виду целеустремленно, а на деле — бежал за утешением, как малыш бежит к матери. Вот только взамен матери была Хранительница. Огонек… Кайе сейчас больше всего хотелось забрать собственноручно вырезанный знак обратно. Ну что, в самом деле? Крысы северные, теперь Ийа! Час от часу не легче.
— Крра… — довольно подтвердил ворон.
— Заткнись.
— Крра! — оскорбился тот.
— Ты… — юноша встал в центре площади, взглядом сразу отыскав наглую птицу.
— Кра! — насмешливо отозвался ворон, встречаясь с ним взглядом.
— Да сдохни ты! — Кайе вскинул руку, вместо ворона видя Ийа. И не сразу понял, почему загорелся древесный страж. Неприкосновенное дерево Хранительницы…
Ийа наблюдал за играющими котятами дикой пятнистой кошки — Род держал при себе тех, кто был изображен на знаке, коли такое представлялось возможным. Один котенок постоянно оказывался позади другого и кусал собрата за хвост. В другом углу комнаты сидела Имма, которая последние пару сезонов была для молодого человека чем-то вроде отделенной от него тени. Она даже глаза свои доверяла его целителям, а не своим, хотя Род Инау уж лечить-то умел и недоучек у себя не держал.