Сильнейшие

Скосив глаза, огляделся, безуспешно пытаясь противиться каменному чудовищу. Тот еще туже затянул невидимые петли. Но Кайе успел кое-что увидеть. Он лежал на чем-то вроде жертвенного стола — плита с головоногом нависала над ним, но остальной потолок был выше. Руки и ноги свободны. Свободны… попробуй, встань.

Он и попробовал.

На пару ударов сердца потерял сознание. Когда очнулся, услышал голос. Женский, прохладный.

— Лежи спокойно. Чем больше двигаешься, тем сильнее он тебя держит.

— А перестану — отпустит? — издевка в голосе звучала, хоть и бледно. Женщина ее не поняла:

— Только если прекратишь дышать. Тогда он поймет, что ты действительно неподвижен.

Несколько произнесенных юношей слов вызвали новый приступ тошноты и головокружения. Кожа стала влажной. Гостья равнодушно заметила:

— Ты и в самом деле, как зверушка в капкане. Дергаешься, но не думаешь. Можешь отвечать, если угодно. Можешь пытаться встать.

— Крыса… — непроизвольно шевельнул рукой, желая ударить.

— Немного ошибся. Меня зовут Элати. Вижу, ты еще не понял, чего делать не стоит. Впрочем, может быть, тебе доставляют удовольствие кольца головонога. Тогда я попрошу сжать посильнее.

Ненависть придала сил и на время отогнала страх — он мог не думать о невидимых кольцах, перед ним стояла живая женщина. Закрыл глаза, представляя, как лапа энихи отрывает голову этой твари в женском обличье. Как рвется тонкая кожа, обнажаются кости. Кровь на бесцветных волосах… горячая.

— Развлекайся, если угодно. Ему, — кивком указала на чудище, — понравится.

— Уканэ.

— Да. Мне твои мысли не кажутся забавными — примитив. На уровне зверя — впрочем, чего еще оджидать? Я напрасно рассчитывала, что ты окажешься интересней.

— Для чего меня сюда притащили?

Элати презрительно сжала губы:

— Не для забав или пыток. Так развлекаются только у вас, у южан.

Ответная реплика готова была сорваться с языка, но Кайе понял, что не в состоянии говорить. За несколько фраз он отдал каменному чудовищу слишком много… теперь хватило бы сил дышать. И тогда он подумал… как можно отчетливей, стараясь передать не только картинку, но и ощущения. Элати поморщилась — неприятно ей все же стало.

— Тебе нужен ошейник… с шипами. Животное, — сквозь зубы проговорила она. Взглянула на каменного стража, словно приказывая стянуть кольца посильнее, и стремительно вышла.

Он снова забился, как зверь в ловушке, плохо соображая; словно намеренно пытался сделать себе хуже — лежать неподвижно было куда страшнее. А так… иллюзия того, что может одолеть кольца. Или заставить головонога убить.

Время падало тяжелыми сонными каплями, и каждая капля все медленнее, и труднее билось сердце. Тогда подле каменного ложа возник человек — северянин. Юноша не узнал его, последние силы он тратил на попытку вырваться, не понимая, что давно проиграл и лишь затягивает окончательно незримые узлы. Даже носящему имя Дитя Огня не под силу справиться с мощью гор.

Дернулся в сторону северянина, капли выступили на лице, глаза отчаянные. Лицо осунулось сильно, темными тенями обведены глаза — а ведь всего ничего здесь по времени.

— Тихо, тихо, котенок.

Шипение.

— Тихо. Ты задохнешься так… нет, сам себя не убьешь — потеряешь сознание. Надо это тебе?

Только губы шевельнулись — Лачи подумал, что ему досталось больше, чем может вынести. А мальчишка закрыл глаза и медленно начал приподниматься. Головоног нажал сильнее — но оборотень не оставил свою медленную и страшную попытку.

Лачи вспомнил, как бился о прутья пойманный волк… всю морду разбил в кровь. Пришлось прикончить его. Жажда свободы… и страх. Почему оборотень-энихи должен отличаться от обычного зверя?

Северянин шагнул к плите и прижал пару точек на шее пленника. По телу того прошла судорога, раскрыл глаза широко-широко; потом они закрылись — лишился чувств. Лачи ждал. Вот веки снова дрогнули. Северянин заговорил негромко, как можно мягче — ровным тоном привести в себя, дать понять, что не стоит разбивать голову о клетку. Звери чувствуют интонацию… а он еще и человек.

— Успокойся же. Я тебе не желаю зла. Слышишь меня? Ты должен меня помнить, котенок.

После долгой паузы оборотень откликнулся едва слышно:

— Я помню…

— Я пришел поговорить. Ничего не сделаю тебе — понимаешь меня? В долине Сиван ты говорил разумно.

— Клетка… — шепнул он, и сказал уже связно: — Там я не был в клетке…

— Что делать, — спокойно сказал северянин. — Свободу тебе никто не даст. Боишься того, что нельзя увидеть? Это всего лишь сила камня, не думай об этом. В твоей крови — пламя, его тоже не видно снаружи.

— Что… ты… хочешь?

— Ты успокоился немного? Я велю головоногу создать стену вокруг плиты. Тебя самого он держать не будет. В конце концов, я хочу поговорить с тобой, а не медленно убивать.

— Я не хочу… разговора.

— Это не надолго.

Полежал с закрытыми глазами, потом шепнул:

— Хорошо.

Лачи отдал приказ головоногу. Мальчишка шевельнулся, слишком слабый, чтобы сесть. Лачи уверен был — не сможет. Хотя из гордости — попытается. Но он поднялся медленно — и даже плавно; кошка не может двигаться иначе, подумал Лачи. Дождался, пока тот сядет и восстановит дыхание. Пока вскинет глаза — затуманенные, но злые.

— Пить хочешь?

— Нет.

— Врешь; но как угодно.

Помолчал немного. Удобно устроился в подобии каменного кресла у противоположной, но близкой стены. Пленник насторожено наблюдал. Северянин, и без того прекрасно владеющий голосом, постарался заговорить как можно более убедительно:

— Поначалу я не хотел показывать тебя Элати — она сестра моей соправительницы. Но в мешке не утаишь ежа. А ты куда заметней и ежа, и кактуса…

Губы оборотня дрогнули — хороший знак. Значит, способен слушать.

— Лайа будет настаивать, чтобы по-своему распорядиться тобой. Мне не хотелось бы решать этот вопрос сообща — получится примерно поровну голосов.

— Мне-то что? — презрительно проговорил, еще тихо. — Деритесь сколько угодно…

— Знаешь, что с тобой случится у Лайа? Ты станешь растением. Твое сознание нельзя изменить, но уничтожить начисто — можно. У тебя сильное тело, ты проживешь долго. Но рассудка в этом теле не будет.

— Опасно — ведь тогда я не стану сдерживаться, — рассмеялся. Голос понемногу набирал силу. Хотя и качался еще.