Скала альбатросов

Корсика — это остров, размышляла Арианна, как и Тремити. Пожалуй, она понимает Летицию. И хотела бы познакомиться с нею.

Из-за дверей, открытых в сад, донеслись веселые возгласы. Кто же это, подумала Арианна, и поднялась, чтобы получше рассмотреть. Выглянув, она увидела пухленькую девушку, игравшую с кем-то в жмурки.

— Это Паолина, — объяснил Серпьери. — Радуется последним дням свободы перед свадьбой. Видите, играет с Ипполитом, только для того чтобы позлить Жозефину. Паолина не любит креолку и называет ее старой развалиной.

Арианна улыбнулась:

— Дерзкая малышка! А где же ее прославленный брат?

— Не беспокойтесь, сейчас найдем. Наполеон не любит бывать в гостиной — скорее всего, он в одной из галерей или разговаривает с кем-нибудь в саду. А вот и он! — встрепенулся Серпьери.

Арианна увидела человека невысокого роста, беседующего с каким-то пожилым мужчиной, очень высоким и тощим. На нем было платье восемнадцатого века, парик и белые чулки.

— Да это же наш Мельци д’Эрил! — обрадовалась Арианна, но тут же принялась с интересом рассматривать Наполеона.

Одет весьма просто: мундир серого цвета, словно ему хотелось быть как можно незаметнее, и даже то, что он разговаривал с Мельци стоя, могло показаться проявлением скромности. Однако обмануться так мог лишь невнимательный зритель. Наполеон отнюдь не старался казаться выше ростом. Более того, он даже слегка сутулился и немного наклонял голову набок, хотя смотрел прямо перед собой. Хитер, подумала Арианна, ведь он вынуждает высокого Мельци д’Эрила еще ниже склониться, чтобы его было слышно.

— Подождем, когда Наполеон закончит разговаривать с Мельци д’Эрилом, и я представлю вас. Но еще раз советую — постарайтесь держаться как можно спокойнее, сдержаннее, а самое главное, не обнаруживайте свой ум и образование. Изобразите вдову, потерявшую мужа, оставшуюся с маленьким ребенком, без средств из-за того, что миланские грабители опустошили один ее дом, а другой даже сожгли. А прольете несколько слезинок, делу не помешает. Таким оружием обычно пользуется Жозефина.

Они подошли ближе, и Мельци д’Эрил, заметив их, приветствовал кивком, а затем, видимо, завершив обсуждение какой-то темы, сказал:

— Простите, генерал, это вдова моего близкого друга графа Венозы, недавно убитого, и я хотел бы узнать, не нуждается ли она в чем-нибудь.

Бонапарт согласно кивнул.

— Арианна, дочь моя, — подойдя к Арианне, д’Эрил поцеловал ее в щеку, — покажитесь! Как поживаете? Сочувствую вашей трагедии… Что я могу сделать для вас?

Наполеон, стоявший неподалеку, услышал его слова и решительно направился к ним.

— А что я могу сделать для столь очаровательной и несчастной синьоры?

Арианна приблизилась к Наполеону:

— Простите за беспокойство… Но я рискнула бы просить у вас всего несколько минут. Я хотела поговорить с вами о двух семейных реликвиях, которые мне очень дороги.

— К вашим услугам, синьора. Вы нисколько не обеспокоите меня. Я здесь для того, чтобы выполнять пожелания миланцев. А мы, дорогой господин д’Эрил, еще увидимся.

— Пройдемте, графиня, в сад, там спокойнее, — предложил Бонапарт.

Он галантно уступил ей дорогу, пропустив справа от себя. Некоторое время они шли молча. Арианна уже не раз бывала во дворце Сербеллони и обратила внимание, что галерея, ведущая на веранду и в сад, заметно преобразилась. Теперь она была обставлена позолоченной и изысканной мебелью в стиле барокко, и даже ковры постелили другие — шелковые персидские и китайские. Все вокруг сверкало яркими красками, создавая ощущение великолепия и роскоши.

У Арианны мелькнула мысль: «Интересно, какой француз топчет сейчас мои ковры?» Кто знает, куда делись ее картины?

Прогуливаясь рядом с Наполеоном, Арианна краешком глаза следила за ним.

Лицо генерала, бледное и худое, показалось ей бесспорно привлекательным.

Он действительно очень небольшого роста, отметила Арианна, наверное, верхом на коне полководец выглядит величественнее.

Не зря же знаменитые художники, как, например, Давид, писали Бонапарта на горячем, вздыбленном скакуне.

Пока Наполеон беседовал с Мельци д’Эрилом, он показался Арианне слегка неуклюжим.

Теперь же она заметила в его лице некоторое высокомерие.

Впрочем, поправила себя Арианна, и все это ей, вероятно, только кажется, уж слишком она взволнована.

Она еще раз внимательно всмотрелась в Наполеона.

Нет, сейчас, когда генерал спокоен, он даже не лишен обаяния.

— Что за трагедия у вас, синьора?

— Когда ваши войска были почти у ворот Милана, убили моего мужа.

— Как? Кто?

— Его и моего родственника, сопровождавшего мужа, избили палками, потом связали им ноги и бросили вниз головой в канал, — она умолкла, борясь с подступившими слезами.

Наполеон взял ее под руку и остановился:

— Кто эти негодяи, скажите мне! Я отдам их под суд.

Арианна увидела, что лицо Бонапарта помрачнело, скулы его напряглись.

Она опустила голову:

— Я не знаю кто. Какие-то миланские фанатики, которые именем революции безрассудно мстили знати. А мой муж, как вы, конечно, знаете, немало сделал для Милана, борясь за терпимость и свободу идей. Граф Веноза был просветителем. Он выступал против крайностей Французской революции. Будь он жив, то стоял бы сейчас рядом с Мельци д’Эрилом.

Наполеон понимающе кивнул.

— Синьора, у вас есть дети? — поинтересовался он.

— Да, у меня сын, ему пять лет. Он был ранен, но теперь ему лучше.

— Что я могу сделать для вас? Вам нужны деньги?

— Нет, генерал, благодарю, я как-нибудь выйду из положения. Я пришла попросить вас вернуть мне две вещи, которые мне особенно дороги. Мой муж собрал большую галерею живописи и скульптур. Его коллекцию у меня отобрали. Я понимаю, Франция сейчас очень нуждается в средствах. Но там были две картины, с которыми мне очень больно было бы расстаться. Два полотна работы Аппиани. Портрет моего мужа, Джулио Венозы, и мой портрет, написанный в годы моей юности на Тремити.

— А вы жили на острове?

— Да, на острове цвета розы и меда, над которым летают тысячи королевских чаек и множество альбатросов. Эти несколько островов архипелага Тремити похожи на корабли, вставшие на якорь посреди моря — такие они, мои острова, крохотные.

— Мой родной остров тоже чуть больше корабля, — сказал Наполеон, задумчиво глядя вдаль. — Мать родила меня под грохот пушек, крики умирающих и стоны порабощенных. И мой отец вручил ей кинжал, чтобы она держала его возле люльки. В детстве я скрывался среди скал и с тоской смотрел, как уходят в море парусники. Корабли приходили и уходили, а я вынужден был оставаться на месте, словно чайка, запутавшаяся в колючках.