Скрипач
Шрифт:
Ганс порылся в зарослях какого-то дикого колючего кустарника у берега и вытащил длинную доску. Перекинув её с берега на карму, Ганс тихо взбежал по ней вверх и, низко пригибаясь, пробежал по палубе к капитанской рубке. Просунув руку в разбитое стекло, юноша открыл дверь изнутри и, оглянувшись и убедившись, что за ним никто не следит, юркнул внутрь.
Тут было немного теплее, чем на улице. Юноша пошарил рукой по стене в поисках шкафчика, немного приоткрыл резко скрипнувшую дверцу и вытащил наружу сверток черной материи. Ганс глубоко вздохнул и аккуратно развернул ткань.
Да, она была неотразима, как прежде. Столько лет прошло с их первой встречи, но в ней ничего не изменилось. Все та же тонкая талия, изящная головка, тонкий гриф…
Дрогнувшей рукой Ганс провел по струнам, проверяя строй. Одернувшись на секунду, мальчик прислушался. Вокруг было тихо как прежде. Привстав с колен, он положил скрипку
Нашарив на столе смычок и гриф инструмента, Ганс вскинул скрипку на плечо и заиграл. Сначала мелодия была задумчиво притаившейся, как ночь, лишь изредка в ней проглядывали яркие и колкие акценты-звездочки. Потом она спустилась в самый нижний регистр и практически замерла, но вдруг резко взмыла вверх.
Ганс буквально вытаскивал звуки из инструмента. От напряжения брови слились в одну сплошную линию, а под закрытыми веками дрожали глаза. Дыхание стало ровным, глубоким и размеренным. Юноша, казалось, наслаждался каждым движением, окунувшись в музыку. Тягучие, плавные, сладкие звуки изливались из его сердца и растекались, растворяясь в окружающей тишине.
Юноша весь погрузился в музыку. Он не слышал больше ничего вокруг. Его душа достигла бы райского блаженства, как вдруг задумчивость Ганса прервал резкий крик:
– Что ты тут, черт возьми, делаешь, щенок!
Ганс метнулся в темноте, не сразу заметив темную высокую фигуру у двери. Положив скрипку на стол, юноша нашарил острый обломок стекла и сжал его в руке.
Вдруг зажегся свет. Он не ослепил юношу, ибо это был один из тех факелов, с которыми обычно ходили рабочие на пристани. Ганс прищурился, прикрыв глаза ладонью и спрятав за спину вторую руку, в которой он сжимал стекло.
– Ещё раз спрашиваю, что ты тут делаешь, паршивец?!
Перед Гансом стоял, сжав длинный кнут в руке, один из надзирателей шахт. Он был главным в этом месте, после, конечно, самого хозяина месторождений.
Щелчок кнута, и руку разрезала жгучая боль. В темных глазах сверкнула затравленная животная злоба. Гансу хватило пары секунд, чтобы вспомнить все, что ни перетерпел он на этой проклятой пристани.
Ещё в первый год работы на шахте тогда ещё совсем юный четырнадцатилетний мальчик обморозил ногу и совсем не мог ходить. Когда он умирал, свернувшись калачиком на заледенелых ступеньках пристани, именно этот мужчина с густыми черными усами пришел и отхлестал его кнутом по оголенной спине. Не чувствуя себя от боли и обиды, мальчик, стиснув зубы терпел жесткие удары и крик. Под конец, когда Ганса уже покидало сознание, его подняла за шиворот и волоком потащила обратно в шахту сильная, покрытая жесткими черными волосами, рука надсмотрщика. В тот день мальчик впервые возненавидел его густой раскатистый смех и тяжелую грузную походку. Когда казалось, что надежды уже нет, Господу снова было угодно оставить этого юношу жить. Через месяц Ганс снова поднялся на ноги и продолжил работу.
Потом, спустя три месяца, на пристань повадилась прибегать маленькая собачонка. Рабочим раз в день полагался обед – куски тухлой говядины, вареные в воде, набранной из горячего источника, располагавшегося недалеко от реки. И через некоторое время Ганс начал подкармливать собачонку своими «обедами». Усатый надсмотрщик скоро заметил, что юноша бегает в перерыве покормить собаку. Не то чтобы Ганс очень полюбил эту жалкую псину, но что-то такое было в её глазах… Слушая её отрывистый глухой лай, Ганс будто бы видел своими глазами холод, голод, страх, который испытывало это животное. Он будто чувствовал своим собственным сердцем все, что довелось этой собаке пережить. И вот однажды, во время обеда юноша поспешил накормить свою питомицу, но не нашел её на обычном месте. Он оглянулся по сторонам в её поисках. Вдруг Ганс заметил маленькую лодку, отчалившую от берега. Он пригляделся и увидел в лодке человека – усатого надсмотрщика, который стоял в полный рост и медленно отталкивал лодку все дальше и дальше от берега длинным толстым шестом. У его ног металась из стороны в сторону собачонка и жалобно стонала. Надсмотрщик глянул в сторону Ганса и злобно ухмыльнулся. Удалившись на достаточное расстояние, мужчина присел в лодке, поймал собачонку и привязал что-то к её задней лапе. Ганс широко распахнутыми глазами наблюдал за ними. Когда вдруг мальчик понял, что задумал усатый, он бросился к реке. Надсмотрщик заливисто рассмеялся и пнул собаку. Громко взвизгнув, дворняга упала в воду и моментально пошла ко дну, увлекаемая вниз тяжелым камнем,
привязанным к лапе. Ганс закричал бы, если б мог, стоя по пояс в воде, размахивая руками, он бросился бы в воду и поплыл, если бы от лодки его отделяло меньшее расстояние. Усатый надсмотрщик смеялся, радуясь беспомощности и отчаянию мальчика. Когда пузыри, поднимавшиеся со дна и бурлившие на поверхности, затихли, мужчина оттолкнулся шестом и стремительно начал приближаться к берегу. Ганс стоял, опустив руки в воду, широко распахнув свои почти черные, как уголь, глаза, в которых стояли слезы. За что? А надсмотрщик причалил к берегу и, проходя мимо мальчика, ещё раз гнусно ухмыльнулся и расхохотался.Вспомнил Ганс и то, как за участие в бунте рабочих, недовольных низкой зарплатой, ему самосудом назначили десять ударов кнутом по спине, а потом облили ледяной водой, отчего окровавленная спина тут же покрылась красноватой ледяной корочкой.
Вспомнил голод, вспомнил кровавые стачки, вспомнил этот противный смех и густые усы, вспомнил непосильную тяжелую работу, усталость, недосыпание и злобу. Животную злобу, которую он испытывал к этому человеку.
– Что ты тут делаешь, гнида? А?! Паршивец! Маленький ублюдок!
Каждое восклицание сопровождалось ударом кнута. Юноша прикрывал лицо рукой и медленно отступал назад, крепче сжимая кусок стекла, до резкой боли в пальцах.
Ненавидел ли он этого человека?
Мысли в голове смешались. Только злость, яростная неприязнь и отвращение. Перед глазами пронеслось детство, пьянки отца, побои, смерть матери, «Сбереги свою душу такой, как есть!».
Надсмотрщик опустил кнут.
– А ну иди сюда, маленький паршивец!
Он протянул было руку, чтобы схватить Ганса за ухо и вывести с баржи. Юноша резко рванулся и всадил осколок стекла до половины в горло усатого мужчины. Пальцы Ганса были в крови, изрезанные краями осколка. Мужчина издал хриплый стон, после чего ухватился за стол и, покачиваясь, встал, уставившись с удивлением на юношу, факел выпал из его рук, покатился по полу и погас. Ганс вытащил осколок и вонзил его в грудь усатого. Мальчик глубоко и тяжело дышал. Сердце готово было вырваться из груди. В затравленных глазах помимо ярости появился страх, они горели, буквально плавились при виде крови.
Мужчина громко рассмеялся и выпучил налившиеся кровью глаза на Ганса.
– Щенок… – прошептал он, выплюнув порядочное количество крови.
Ноги мужчины слегка подкосились и обмякли, после чего он навалился на Ганса, насадив свою распоротую грудь ещё глубже на осколок стекла. Юноша в ужасе отпрянул назад, вжавшись в холодную стену. Мертвое обезображенное тело скользнуло вниз и с противным, хлюпающим звуком скатилось на пол.
Грудь юноши тяжело вздымалась и опускалась. В боку закололо. К горлу подступил противный ком, вдвойне мерзкий оттого, что с утра во рту не было и крошки пищи. Запинаясь, падая, цепляясь руками за пол и резко поднимаясь, Ганс кинулся наружу и повис на борту корабля. Его тут же вывернуло наизнанку. Он чувствовал, как сильно билось сердце, готовое выскочить из груди через горло. Немного отдышавшись, юноша сполз вниз, прижавшись спиной к борту баржи. Его колотила крупная дрожь, из груди вырывались тихие стоны. Ганс хотел было поднести руку ко рту, чтобы прикрыть его, но, увидев, что вся она была сплошь в крови, закрыл глаза, схватился за голову и снова тихо застонал. Что же он наделал?
Немного утихомирив сердце, Ганс с трудом поднялся на ноги. Его качало из стороны в сторону, словно в лихорадке. Дойдя до двери, Ганс оперся на стену, оставив на ней кровавый отпечаток. Приготовившись к тому, что он увидит внутри, юноша рванул дверь и вошел.
В дальнем углу капитанской рубки в луже из алой крови лежало тело усатого надсмотрщика. Голова была неестественно вывернула вправо, а в выпученных покрасневших глазах застыло странное выражение не то удивления, не то возмущения. В груди зажгло. Тяжело сглотнув, Ганс зажмурил глаза, будто бы хотел открыть их и увидеть совершенно чистое помещение без этого безобразного трупа, распятого на полу.
Но этого не случилось. Надо сделать так, чтобы об этом никто не узнал – об этом подумал Ганс. Вспомнив собаку, юноша понял, как избавиться от тела. Бегом вылетев из рубки, ударившись о косяк двери и пару раз упав, Ганс спрыгнул на землю и схватил первый попавшийся камень. Юноша с трудом поднял огромный валун и затащил его на борт. Ноги и руки давно не слушались Ганса, но он знал, что должен сделать это.
Поборов отвращение, юноша схватил надсмотрщика за ноги, перевернул на спину и потащил на палубу, оставляя за собой широкий кровавый след. Вытащив из кармана штанов кусок бечевки, юноша обмотал одним её концом камень, а другим опоясал талию мертвого мужчины. Ганс хотел было вытолкать несчастного за борт, но вдруг в одурманенную голову пришла другая мысль, которая спасла юношу от дальнейших мерзких последствий.