Смерть Гапона

– - Зачем?

– - Спросите Ц. К. Они приговорили Гапона по первому же разу. Но они боятся его популярности. Они запретили ликвидировать его одного, обязательно в паре с каким-нибудь из крупных охранных. Ц. К. остановил выбор на Рачковском. Гапон и Рачковский-- в одном гробу. Обязательное условие. Иначе нельзя. Иначе рабочие не поверят: убийство камнем ляжет на партию.

– - Случай редкий: Ц. К. на этот раз, по-моему, прав. Заставы еще помнят и, будем прямо говорить, любят Гапона. Гапон -- имя настоящее, живое имя, потому что оно взошло на действии. 9 января -- акт, которого не вытравишь из памяти рабочих. Такие имена, как Гапон, не так легко притушить револьверным дулом. Рабочие, действительно, могут не поверить, как не верят, хотя бы, мои боевики.

Мартын устало опустил голову на руки.

– - Политически, может быть, это все и верно. Но это вводит нас в зачарованный круг: задача -- невыполнима. Рачковский -- стреляный зверь, его не поймаешь на мякину. Он дважды назначал мне свидание: дважды, вместо него и Гапона. я заставал стаю филеров. Филеров высокой марки, уверяю вас, они чисто делали дело... Но и мой подпольный стаж достаточно [14//15] высш. Мы узнавали друг друга с полувзгляда, из-за наших масок... Мы разошлись... без последствий... Дьяволова игра. Он не придет никогда. Я кончу.

– - Вы рискуете, что партия не признает акта.

– - Пусть. Это лучше... чем сойти с ума, потому что, если это продолжится еще... я за себя не ручаюсь. Я уже не сплю, у меня уже путаются мысли. И острее с каждым днем, потому что... в партии даже, я уже замечаю... да, да, это не больная подозрительность, это не психоз, пока я хорошо еще владею всеми своими чувствами... не знаю, что будет завтра, но сегодня -- так: я замечаю, что товарищи уже начинают в разговоре со мной надевать перчатки... На мне слишком много налипло грязи... они боятся, как бы не отскочил и на них кусочек, ха-ха!.. Меня уже сняли с работы. Осторожность? Не верю, не одна осторожность... Пусть не признают акта, пусть предадут меня окончательно -- они уже предали меня, если хотите. Я брошу тогда все, я уйду из партии, уйду из революции, уйду от себя, может быть, но я кончу. Больше так я не могу. Еще две ночи, и я буду, наконец, спокойно спать. На пятницу, предупредите ваших дружинников,-- я последний раз покажу свой цирковой номер.

– - А если Гапон не пойдет?

– - Гапон?
– - вскинул зрачками Мартын -- в них был застылый, смертный, беспредельный ужас. И тотчас успокоенно и блаженно засмеялся мелким дребезжащим смехом: -- Да, нет же. Все предусмотрено, каждая деталь постановки; я срежиссировал этот спектакль чище, чем Мейерхольд Блоковский "Балаган- [15//16] чик".
– - Он засмеялся опять.--Это не плохо сказалось, не правда ли? Тоже трагический балаган. Его надо было срежиссировать тонко: вы правы, зрители предубеждены против пьесы, они требуют, чтобы герой был героем, а я хочу показать его, как он есть--мерзавцом! Он запнулся и подумал, мучительно щуря глаза.

– - Переломить зрителя -- это нелегко, он слишком быстро и легкомысленно свищет, он не хочет досмотреть до конца. Я все предусмотрел, я подготовил диалог, я смонтировал пьесу, говорят вам. Я ручаюсь за успех. Но если поверят эти... я нарочно выбрал самых предубежденных: Николай -- правая рука Района, и этот Щербатый -- недоносок революции, Калибан из Шекспировской "Бури"... Если поверят они, кто угодно поверит. Нет, за это я спокоен.

Он потер руки привычным, "мартыновским" жестом.

– - Я уже десять раз пережил то, что будет, деталь за деталью. Я вижу, понимаете, физически вижу, до мельчайших подробностей, как именно я его убью. Комнату, где это будет, я велел оклеить новыми обоями, единственную во всей даче (мы ведь на даче будем, в Озерках): дача запущенная и пыльная, как кулисы театра, и среди нее -- павильон. Театральный павильон, вы разумеете? Я сам выбирал обои, розовые букеты по белому рубчатому полю. И приказал наклеить завязочками букетов вверх, обязательно вверх. Вы чувствуете? В комнате, где будет убит провокатор, обязательно должны быть розы завязочками вверх... Я подобрал мебель. Гримы даны. Я вижу его лицо, [16//17] какое оно будет... в момент. Борода с пивной пеной на завитках у подбородка... Я буду поить его пивом, он всегда роняет пену себе па бороду... Под бородой новый галстук с жемчужной булавкой. Он стал посить жемчужную булавку -- с тех пор, как стал провокатором. И галстук будет провокаторский, с шиком, малиновый с синим, в полоску, атласный... с растрепанным хвостом... выбившимся из-под жилета... Он расстегнет шубу, когда будет пить, и хвост будет на самом виду... концы таких галстуков всегда махрятся. Я вижу все. Я твердо помню весь диалог... все мизансцены финала. Как по печатному теисту. Вы убедитесь в этом.

– - Я не знаю еще, буду ли я, Мартын. В этом дело я не вижу себе места.

Он глянул на меня исподлобья и тотчас спрятал кровянеющие белки глаз.

– - Нет, приходите. Я уклонялся это время от встречи. Вы мне -- не по настроению. Вы мне сейчас тяжелы, товарищ Михаил. Вы знаете, я не люблю вас. Я и сейчас сержусь на себя, что так разболтался перед вами от бессонницы. Вы не поймете. Я не раз видел: вы не понимаете, как можно сделать -- и потом мучиться сделанным. Вы не умеете мучиться, а, стало быть, вы -- не наш. Но на этот раз это хорошо, может быть. Может быть, даже это очень хорошо. В пятницу нам нулсен будет... там... хотя бы один трезвый: мы все будем пьяны, кто чем.

– - Адрес?

– - Озерки, угол Ольгинской и Варварнпской, дом Зверлсинской. Восемь вечера в пятницу. Но без опозда- [17//18] ния, к девяти. Я должен на станции встретить Гапона. Мы условились так... Да... И примите меры, чтобы дружинники ваши были без оружия. Это непременное условие. Без оружия. Чья-нибудь горячность может сорвать все дело. Я начал, я доведу до конца...

Глава III.

ТРАГИЧЕСКИЙ БАЛАГАН

Я оповестил дружинных. Сначала решили было: ехать всему Комитету, чтобы потом всем Союзом свидетельствовать... чтобы от всех застав были свидетели. "Всенародно 9 января шли, всенародно и судить будем". Но пятнадцать человек громоздко. Отобрали, в конечном счете, восьмерых.

Требование Мартына быть без оружия вызвало бурю.

– - Капкан, не иначе,--горячился Булкин.--С охранкой сговорено, голыми руками взять хотят. А ну их, ежели так, к ляду -- и с Гапоном. Пробазаришь голову не через за что. Когда мы без оружия ходим?

– - Верно, -- качнул лохмами Угорь.--Неладно: как же тому быть, чтобы дьякон да без кадила.

– - Я ж вам говорю, ребята, боится Мартын, как бы кто раньше времени...

– - Скажи, милостивец выискался. Чхать на него, на Мартына. Берем, братцы, чего тут.

– - Теперь нельзя уж. Я за вас согласие дал.

[18//19]

– - А он откуда узнает, есть ли, нет ли. Что он, по карманам будет шарить?

– - На слово идет. Что ж ты, слово порушишь?

– - А то нет? Дерьма в нем, в слове...

Поспорили еще. Однако, перемогло решение, чтобы не брать. Кроме как мне: Мартыновский запрет -- на одних рабочих. Ехать в две партии, чтоб не так заметно. По зимнему времени, едва ли в Озерки много пассажиров: большой тучей высадимся -- подозрят.

Я выехал со второй партией, первую повел Угорь.

Дача Звержинской стояла на отлете, приметная, словно выпертая на перекресток заснеженными частоколами соседних длиннейших заборов. Два этажа, крашенных голубою краскою, в обычном здесь стиле "чухонского рококо" с поломанной резьбой по отводу крыши, по опояске фронтона. Кренились к снеговой, чуть-чуть промятой чьим-то шаркающим неосторожным следом, дорожке хрупкие еучья чахлого, лысого сада. Тишь. Кругом пи людей, ни собак. Окна заслеплены неструганными, сучкастыми досками кривень-ких ставней. Нелепыми квадратиками желтых и фиолетовых стеклышек расцвечены глазки двустворчатой двери с пожелтелой (с прошлого года) визитною карточкой.