Стадион
Шрифт:
— Но помочь ей — это только полдела…
Чего „.он еще от нее хочет, разве еще можно что–нибудь сказать?
— Да, только полдела. Надо не только помочь, но и выиграть у нее.
Волошина растерянно взглянула на Громова.
— Ты должна всеми силами помогать ей достичь твоего рекорда и с не меньшей силой стараться устанавливать все новые и новые рекорды, чтобы Коршуновой все труднее было победить тебя. Только так я понимаю соревнование! Вот ты не хочешь работать с Коршуновой в одной группе? Почему? Боишься, что она у тебя чему–нибудь научится? Что же это такое, Ольга? Ведь к такому спорту слово «советский» не совсем подходит.
— Ох,
— Наверное. Только не всегда об этом думаешь…
— Наши отношения с Коршуновой никого не касаются.
— Ошибаешься. От ваших отношений зависят новые мировые рекорды. Неужели лее это никого не касается?..
В душе Волошиной была настоящая буря. Иван Громов верно определил причину всех ее неудач, сомнений и тревог. Каким чудом он угадал это, непонятно, но это так. И неужели же выводы его тоже правильны? Нет, что угодно, но помогать Коршуновой, чтобы та одержала над ней победу, она не станет! Ну, как можно от нее требовать этого!
— Ты сразу ничего не решишь, — сказал Громов, — да ты и не спеши с решением. Оно само к тебе придет. И будет оно именно таким, как я сказал, или же я тебя совсем не знаю.
Они умолкли. Ольга Борисовна не испытывала никакого желания продолжать разговор. С нее и этого хватит. Есть о чем подумать! Громов понял это, поднялся и поцеловал ее большую с длинными пальцами руку. Они попрощались, как всегда не уславливаясь о новой встрече.
Прошло несколько дней после этого разговора, а Ольга Волошина так и не пришла ни к какому решению. Она сердцем чувствовала справедливость слов Громова, но не могла себя превозмочь. И от этих сомнений, от растерянности и противоречивых ощущений все пошло вкривь и вкось и в жизни, и в театре, и на стадионе. Если бы можно было посоветоваться с Карцевым! Но нет, никогда она не отважится заговорить с ним об этом!
А внешне все шло, как всегда, — и гости приходили по вечерам после спектаклей, и Севочка все так же вмешивался во все дела актрисы. В один из вечеров он стоял на пороге ее квартиры в сопровождении Саввы Похитонова. Оба были навеселе.
— Прошу знакомиться, Ольга Борисовна, — театрально раскланялся Севочка, входя. — Савва Похитонов, мой лучший друг.
— Мы знакомы, — ответила Волошина.
Она знала об отношениях между Коршуновой и этим парнем, а все, что касалось Ольги, остро интересовало ее. И теперь она внимательно рассматривала Похитонова, еще не понимая, зачем Севочка привел его сюда.
А пьяному Савве все казалось чудесным в этот вечер. У Волошиной ему понравилось чрезвычайно. Пока баба Настя готовила чай, он ходил по комнате, рассматривая фотографии.
— Это ваш муж, Ольга Борисовна? — спросил он, останавливаясь у портрета Волошина.
— Да.
— А вот ваша сердитая барышня, — хитро поглядывая на Савву, включился в разговор Севочка.
Савва смотрел на большое фото, где Коршунова и Волошина были сняты в группе спортсменок.
— Не понимаю, — продолжал Севочка, — как можно любить такое злое, неприятное существо! Ведь это все равно, что целовать кобру…
Савва рассмеялся этому сравнению. Сейчас он уже откровенно злился на Ольгу. Ведь она Из–за своего каприза чуть не лишила его такого хорошего, веселого друга!
— Вы кое–чего не учитываете, — пьяновато и самодовольно усмехнулся он.
— Чего я не учитываю? — заинтересовался Сезочка.
— Вы не учли, какая она спортсменка.
— Ну и что же? — Севочка явно хотел
подзадорить Савву.— А вы думаете, что такую спортсменку могут послать куда–нибудь из Москвы?
— Не понимаю. Вы–то тут при чем? — дразнил его Севочка.
— А при том, что вместе с ней в Москве после окончания института останусь и я! — стесняясь своей любви, бахвалился подвыпивший Савва.
— Гениально! — посматривая на Волошину, Севочка расхохотался так громко, что его, наверное, было слышно внизу, на улице Горького. — Никогда б не додумался! Вы — гений. Мне казалось, что я великий комбинатор, но вы…
Волошина вдруг встала.
— Простите, товарищи, — сказала она, стараясь сдержать гнев и волнение, — но вы пришли слишком поздно, и у меня немного разболелась голова.
— Ольга Борисовна! — завопил Севочка.
— Я думаю, вам уже пора домой, товарищ Похитонов. Севочка, останьтесь на несколько слов.
В голосе ее было нечто такое, что гости послушались беспрекословно. Савва, нисколько не смутившись и не теряя прекрасного расположения духа, попрощался и вышел.
Когда дверь за ним закрылась, Волошина обернулась к Севочке. Почуяв недоброе, он хотел что–то сказать…
— Вот что, Барков, — прозвенел голос актрисы, — уходите и запомните: эта дверь закрыта для вас навсегда. Вы хорошо меня поняли?
— За что, Ольга Борисовна? — пролепетал он.
— Вы очень хорошо знаете, за что, — ответила Волошина. — Странно, как это я до сих пор не поняла, что вы подлец. Специально для меня спектакль устроили? Да? Чтоб ноги вашей здесь больше не было. Вон!
Он вылетел за дверь, а Волошина тяжело опустилась в кресло. Что же теперь делать?
Тем временем перепуганный Севочка выбежал на улицу и только на тротуаре остановился и отдышался. Щеки его горели. Ничего подобного с ним никогда еще не случалось. Теперь, должно быть, Ольга Борисовна не пустит его к себе никогда. Такой Севочка еще никогда ее не видел. А он–то хотел доставить ей удовольствие, показать ей этого дурака Савву, жениха Коршуновой.
Конечно, виновата во всем только Коршунова. Тоже персона! Не удостоила пойти в ресторан! Какая гордость! Да, конечно, она всему причиной. И весь гнев Севочки пал на почти незнакомую, но оттого не менее ненавистную ему Ольгу,
Глава восемнадцатая
Шиллинг позволил Эрике переселиться из опостылевшего отеля в пансионат.
Эрика уложила чемоданы и в назначенный час была совсем готова к переезду. Шиллинг явился в сопровождении здоровенного лоснящегося негра–швейцара, который, как пушинку, подхватил вещи Эрики и снес вниз. Через минуту она уже сидела в машине, медленно пробиравшейся в сложном лабиринте светофоров Бродвея.
К удивлению Эрики, оказалось, что пансионат мистера Артура Шиллинга помещался на том же стадионе, где проходили тренировки, больше того — все в той же знакомой трибуне. Пансионат, и трибуна, и стадион — все принадлежало Шиллингу.
Пансионат состоял из длинного коридора, в который выходили двери десяти маленьких светлых комнат, очень похожих на картонные коробки. Потолок во всех комнатках был наклонным — над ним помещались сиденья трибуны, и поэтому все помещение напоминало мансарду, столовая и ванная находились в конце коридора. Вот и весь пансионат, если не считать его хозяйки, дальней родственницы Артура Шиллинга, пожилой, совершенно заплывшей жиром женщины, которая командовала девушкой–негритянкой, выполнявшей обязанности кухарки, горничной и прачки.