Сталинград

 - Ой, мамочка! – запричитали женщины.

 Все легли на пол ближе к стенам, словно они могли спасти их от воздушной атаки. Панический страх передавался от одного человека к другому со скоростью света. Юлия стояла у перевязочного стола, на котором лежал раненый с осколочным переломом бедра. У неё резко подкосились ноги, и захотелось опуститься на пол, как сделали все окружающие.

 - Нельзя! – приказала она себе и продолжила перевязку.

 Однако раненый попробовал сползти со стола.

 - Куда же Вы? – осуждающе сказала Юля.
– Вам нужно лежать!

 - Дык ведь бомбит немец!

 - Ну и что из того?

 Хотя у неё в мозгу постоянно крутилась другая мысль:

 - Нужно лечь на пол!

 После налёта выяснилось, что взрывом убило одну сестричку и ранило двух врачей. Все ходили хмурые и только после того как Плотникова вспомнила, как один санитар, здоровенный мужик по-пластунски пополз в угол перевязочной, где за простынями висели шинели и спрятался под ними.

 - Голову спрятал, а жопа торчит!
– смеялись все, включая горемычного санитара

 Истеричный смех снял напряжение после пережитого. Это был первый урок войны, когда для Юлии возникла реальная опасность для жизни.

 ***

 В середине лета в госпиталь стали поступать первые раненые из числа отступавших от Ростова.

 - Потерял я сознание, - рассказывал соседям по палате чернявый старший лейтенант.
– Прихожу в себя, вижу, мне ногу своей косынкой перевязывает какая-то совсем молоденькая девочка, лет двенадцати… А вокруг стоят деревенские бабы и платками меня обмахивают. Видят, что я глаза открыл, говорят: «Слава Богу, пришёл в себя лейтенантик...»

 - А ты что?

 - Мои солдаты и ординарец командира полка перетащили меня к командному пункту дивизии. Почти километр несли на руках. Стали меня готовить к операции. Лежу я на сырой соломе, а рыжий врач спрашивает: «Когда ранили?»

 - Вчера.

 - «У нас приказ: если сутки прошли, то ампутация»

 - Не дам!

 - «Гангрена может быть… Умрёшь дурак».

 Старлей помолчал, заново переживая волнующие мгновения. Потом рассмеялся и продолжил:

 - А у меня пистолет на боку. Я руку положил на кобуру и говорю: «Если ногу отрежете – застрелюсь...»

 - Ну, ты даёшь!

 - Тогда хирург решил рискнуть. Только сразу предупредил, что никакого наркоза не будет. Надо терпеть. Дали чего-то выпить, может, водки. И всё. Врач говорит: «Ты мне только что-нибудь рассказывай, чтобы я слышал, что ты сознание не потерял».

 Слушатели лежали, подперев руками перебинтованные головы.

 - Начал я ему читать начало десятой главы "Евгения Онегина". Читаю, читаю и вдруг – резкая боль, аж сердце сжалось. В глазах потемнело, и я куда-то провалился… Не знаю, через какое время пришёл в себя. Осмотрелся. Лежу уже не на соломе, а на простыне. Ощупал себе бок – нет кобуры с пистолетом. У меня всё внутри оборвалось. Спрашиваю у соседа: «Браток, скажи, пожалуйста, у меня обе ноги на месте?»

 - «Обе»

 - Я приподнялся на локтях. Вижу, лежу я безо всего, в одной только коротенькой рубашечке. Обе ноги на месте... Правая забинтована. У меня от сердца отлегло.

 Юлия Коновалова давно стояла в сторонке и слушала исповедь офицера. После встречи с Григорием она любила слушать всевозможные военные истории. Она смахнула набежавшую слезу и шагнула к кровати раненого.

 - Вам бы Радионов поменьше разговаривать! – нарочито строго сказала она.

 - Наше дело теперь только болтать! – весело откликнулся словоохотный старлей.

 - Говорите, - буркнула девушка, которой хотелось выглядеть солиднее. – Я Вам перевязку буду делать.

 - Будьте так любезны! – заигрывал с ней раненый.

 - Терпите, сейчас будет больно…

 - Да это ерунда! – храбрился молоденький старлей. – После того что мне делали в передвижном госпитале я всё вытерплю…

 Юля осторожно сняла присохшие бинты. Радионов заметно побледнел, но терпел. Ходячий сосед по палате пересел на ближе и, глядя на страшные раны старшего лейтенанта попросил:

 - А ты расскажи, как там было.

 - Перевязку мне делали так. – Охотно откликнулся раненый, так ему было легче переносить боль.
– С одной стороны в рану вставляли бинт, с другой его вынимали – рана же сквозная – и как двуручной пилой начинали чистить.

 - Специально что ли?

 - Вверх-вниз, вверх-вниз... – закрыв глаза, говорил Радионов.
– Боль адская... В глазах темнеет, сердце опять сжимается, и теряешь сознание.

 - Вот садисты!

 - Но чистить нужно было обязательно, чтобы не было гангрены. – Заступился за врачей пациент.
– Гноя очень много скапливалось.

 - Ясно!

 - Через недельку, когда дело пошло на поправку, отправили меня в тыл. Погрузили нас в телячьи вагоны, и поехали мы сюда. Двигались очень медленно… Иногда по километру в час. Все время над нами кружили немецкие самолёты и, не обращая никакого внимания на красные кресты на крышах вагонов, обстреливали из пулемётов, бомбили. Я ехал на втором "этаже" возле маленького окошечка. Мой сосед попросил поменяться с ним местами: «Слушай братишка, понимаешь, я задыхаюсь. Дай немножко полежу на твоём месте».

 - А перелезть через меня сможешь? – спрашиваю.
– Он кивнул, с трудом перебрался, и лёг возле самого окошка.

 - «Хорошо-то как!» – сказал бедолага.

 Тут случился очередной налёт. Снова засвистели пули и осколки. И вдруг слышу: мой сосед, которому я место уступил, как вскрикнет, выгнулся неестественно и затих… Готов. Наповал.

 - Судьба...

 Коновалова почти закончила перевязку. Радионов видя, что мучения заканчиваются, заметно повеселел.

 - Как там было на Дону? – спросил любопытный сосед.

 - Хреновато! – помрачнел боевой офицер. – Отступали без роздыха.

 - Так и сюда немец скоро допрёт…

 - Переправлялись мы через Дон в районе устья реки. – Поделился он воспоминаниями.
– Переплыть надо было метров 300-350. Начальник штаба приказал нам ломать тын, плетни из лозы, укладывать на них свое обмундирование и плыть... Сверху по нам били пулемёты и миномёты. То и дело справа, то слева раздавались крики, и ребята шли на дно. А ты плывёшь. И только когда совсем рядом пули свистят – ныряешь. Ушёл я под воду в очередной раз. Смотрю, а у меня ноги и самый низ живота как-то неестественно раздулись.