Степень вины

Как будто прочитав мысли приятеля, Брукс сказал:

– Марни из отдела изнасилований. Она, как никто другой, может прочувствовать все нюансы дела.

Изящный ход, подумал Пэйджит: обвинитель, имеющий полное право заявить, что в состоянии отождествить себя с Марией как с возможной жертвой, этот же обвинитель способен смягчить суровость приговора, если он станет итогом расследования.

– Ты хорошо чувствуешь ситуацию, – заметил он ровным голосом.

Брукс улыбнулся как бы в благодарность за комплимент.

Нечто в этой улыбке напоминало Пэйджиту: к добродушию прокурора примешивается и что-то от сентиментальности палача. Отношение к Пэйджиту, к Марии и даже давление, которое будет оказываться на Марни Шарп, будут определяться обстоятельствами Брукса. Улыбка прокурора погасла:

– Так что же ты делаешь здесь?

– Мисс Карелли – мой друг.

– Ах да, конечно, – кивнул Брукс. – Дело Ласко. Пэйджит почувствовал настороженно-подозрительный взгляд Шарп, которая не спускала глаз с обоих мужчин.

– Надеюсь, – сказал он, – вы представляете, что для нее это травма. Сама по себе затяжка дела – даже без учета общественного резонанса – может привести к очень нежелательным последствиям.

– Попали в переплет, – согласился Брукс. – Полагаю, ты уже сказал ей, как мало нам радости от подобного дела.

– Разумеется. Но для нее это достойное внимания обстоятельство – слабое утешение. Она избита; защищаясь от изнасилования, вынуждена была убить человека; брошена в тюрьму. Над первыми двумя обстоятельствами ты не властен. Третье от тебя зависит.

Прокурор предостерегающе выставил ладонь:

– Пойми одно. Мы не собираемся держать ее в камере с алкашами. У нее будет тот комфорт, какой можно создать здесь.

– Вот именно, ключевое слово "здесь". – Пэйджит посмотрел на него оценивающим взглядом. – Она под арестом. В течение сорока восьми часов вы должны либо предъявить ей обвинение, либо отпустить. Но вы сможете в любой момент снова арестовать ее. Что бы ни произошло в эти сорок восемь часов, на суть происшедшего это никак не повлияет. И заставлять такого человека, как Мария Карелли, ждать два дня в тюряге – плохая практика и никудышная политика.

Брукс развел руками:

– Нам надо быть осторожными, Крис. На втором этаже у нас труп. А вчера вечером, останавливаясь во "Флуде", он был самым знаменитым среди ныне живущих писателей Америки.

Вовлекая Шарп в разговор, Пэйджит повернулся к ней:

– Сколько книг Ренсома вы прочитали?

Она молча смотрела на него.

– Несколько книг, – ответил за нее Брукс.

– В таком случае, – продолжал Пэйджит, не отводя взгляда от Шарп, – почему вас удивляет, что Ренсом пытался кого-то изнасиловать? Немало начитанных женщин по всей стране, узнав об этом, нисколько бы не удивились.

В Шарп чувствовалась какая-то внутренняя напряженность. Что-то не особенно заметно в тебе, голубушка, сочувствие ближнему, подумал он. Значит, трудно будет иметь с тобой дело. И теперь лишь суд, если они туда обратятся, даст ему какие-то возможности.

– Мы должны исходить из фактов, – ответила она. – А не из того, что он мог написать. Или собирался написать.

– А они приводят нас, – спокойно добавил Брукс, – к той страшной кассете, касающейся Лауры Чейз и сенатора Кольта.

Он помолчал.

– Миллионы людей все еще любят этого человека. В их числе и я.

– Насколько помнится, ты встречался с ним, – заметил Пэйджит.

– Я агитировал за его избрание. – Прокурор покачал головой. – Когда его самолет разбился, два моих приятеля и я проехали на машине три тысячи миль через всю страну в состоянии шока, чтобы участвовать в похоронах. Как будто не могли расстаться с ним. – Он пристально взглянул на Пэйджита. – Вся страна, – мягко добавил он, – не хотела расстаться с ним.

Это правда, подумал Пэйджит. Видимо, авария самолета Кольта ночью в Калифорнийской пустыне, через три месяца после смерти Лауры Чейз, воспринималась как приговор судьбы, как мистика. Белокурый, с благородной осанкой, улыбчивый и остроумный, Джеймс Кольт в свои сорок казался слишком молодым для президента; видимо, что-то все-таки запало в сознание людей, если они остановили свой выбор на человеке, лучшие годы которого были еще впереди. Помнили не самого Джеймса Кольта, помнили его смерть, потому что потрясение, с ней связанное, запечатлелось образом сценки у мемориала: вдова с пепельными волосами, стоически переносящая горе, еще несформировавшиеся черты лица сына-подростка, искаженные в попытке всмотреться в копию отца, так жутко похожую на оригинал.

– А Джеймс Кольт-младший в самом деле намерен баллотироваться на пост губернатора?

Брукс кивнул:

– Да, насколько я знаю.

Пэйджит бросил на него оценивающий взгляд.

– Ты сам создаешь себе трудности, – наконец бросил он, – которых прекрасно мог бы избежать.

– Если бы мы могли, Кристофер. Если бы только могли.

Пэйджит некоторое время рассматривал Брукса.

– Ладно, – наконец произнес он. – Значит, медэксперту не нравятся пороховые следы?

Прокурор сделал удивленные глаза.

– При очень высокой разрешающей способности аппаратуры, – ответил он, – никаких следов пороха обнаружено не было. Никаких признаков близкого выстрела. Никаких.

– Ну и?

– И в этом проблема. Медэксперт никогда не скажет нам, что произошло, но она всегда очень точно может сказать, чего не произошло. А не произошло следующего: Мария Карелли не стреляла в Марка Ренсома с двух-трех дюймов. Близкое расстояние исключено.

– Довольно неожиданно, – проговорил Пэйджит. – Мария обычно очень точна. Наверное, она просто линейку свою забыла.

Брукс внимательно посмотрел на него:

– Славненький аргумент для суда. Но, поскольку Ренсом уже восемь часов как мертв, мы не можем игнорировать этот факт. И приходится задуматься.

– Да брось ты, Мак! Пистолет выстрелил в момент, когда Ренсом набросился на нее. Мария могла ошибиться. Он мог отпрянуть от пистолета. Все возможные варианты надо учитывать.

– Ну что же, она все это узнает от тебя. Как возможные варианты, разумеется.

– Если она вспомнит все, как было, сомневаюсь, что готова будет поручиться за точность расстояния.

– И потом, – продолжал Брукс, – этот отказ отвечать на вопросы Монка. Он производит не совсем хорошее впечатление на людей, которых ты просишь поверить ей. И она требовала адвоката.

– У выпускников юридических факультетов бывают странности, подобные этой. А требовала она не адвоката – она хотела видеть меня. Это как призыв о помощи к другу или священнику.

– К священнику?

– К кому-нибудь, кто способен на сочувствие, – сухо сказал Пэйджит, – на что она имела полное право.

– Конечно, она может рассчитывать на сочувствие. Но ты не священник, а я не страус, чтобы прятаться от неприятной реальности. Единственное разумное объяснение того, почему она перестала отвечать на вопросы Монка, – она поняла, что попала в трудное положение. Впервые Пэйджит почувствовал страх.