Степень вины

А Шарп двигалась к своей цели:

– Мисс Карелли просила накормить ее?

– Нет, на кассете есть запись – она просила воды.

– Но она просила врача?

– Нет.

– Время для отдыха?

– Нет.

Шарп кивнула.

– Когда запись прекратилась, – мягко спросила она, – мисс Карелли просила о чем-либо вообще?

– Да. – Монк перевел взгляд с Марии на Пэйджита. – Да, – повторил он. – Она хотела встречи с адвокатом.

– Это, – произнесла Марни Шарп на телеэкране, – не что иное, как убийство.

Терри и Пэйджит сидели в библиотеке, просматривали записи Терри, готовясь к выступлению Элизабет Шелтон. А до этого пришлось выдержать натиск репортерских толп. Они забросали их вопросами, просили Карло подтвердить, что Мария его мать, спрашивали, что они думают о суде.

Пэйджит, глядя на телеэкран, бесстрастно прокомментировал:

– Сегодня она хорошо выступала.

Терри не отвечала, чувствуя, как удручающе слушание действует на Пэйджита, – так много он поставил на карту. Они всегда просто работали вместе, стараясь не касаться того, что имело отношение к личной жизни, теперь же ей хотелось сделать что-то для него лично.

– Вы тоже хорошо выступали, – заметила она.

Он пожал плечами:

– Вы говорите так по доброте душевной. Я только с краю пощипал. Этого совершенно недостаточно.

Он кажется усталым, подумала Терри, а ведь сегодня только первый день.

– Но все равно, все это пойдет на пользу Марии, – ответила она. – Однако на перекрестном допросе вам не удастся добиться прекращения дела. Никто бы этого не добился.

– Давайте начнем, – говорила Шарп на телеэкране, – с тех фактов, которые мисс Карелли трактует, кажется, правдиво.

Терри мгновение смотрела на нее. Сказала спокойно:

– В чем же правда, хотела бы я знать.

Пэйджит откинулся на изголовье кушетки, глядя в холодный камин. Комната, освещаемая лишь светом уличных фонарей и прожектора у пальмы, была почти темна. И ничего нельзя было прочитать на лице Пэйджита. Наконец он проговорил:

– Я стараюсь не задаваться этим вопросом.

– Не хотите знать?

– Отчасти да. – Он повернулся к ней. – У меня странное ощущение, будто есть какая-то причина, по которой я никогда не узнаю об этом.

– А еще почему?

– Из практических соображений. – Он слегка улыбнулся. – Правда может пагубно повлиять на мою способность творчески подходить к защите клиентки.

– О мертвом, – спокойно заметила Шарп с экрана, – можно говорить что угодно.

– В забавные игры мы играем. – Терри вздохнула. – Речь идет не об истине. Речь идет о бремени доказательства и о правилах дачи показаний – что знает обвинение, могут ли они доказать это, можем ли мы это отвергнуть либо подвергнуть сомнению.

– Законам обычной человеческой морали это не вполне отвечает, – согласился Пэйджит. – Думаю, поэтому человек со стороны бывает разочарован – у него появляется ощущение, что это театр Кабуки, а не то место, где заняты поисками истины. Он, конечно, забывает, что в этой системе есть и другие точки отсчета и потому цивилизованное общество не старается покарать во что бы то ни стало. Если бы это было не так, мы плюнули бы на суд и стали бы вырывать у Марии ногти, добиваясь "правды". – Он помолчал. – Какой бы она ни была.

– В частности, – говорила Шарп, – доктор Шелтон считает, что прошло не меньше тридцати минут после смерти мистера Ренсома, прежде чем мисс Карелли решила расцарапать ему ягодицы.

Пэйджит взглянул на экран.

– Если я не смогу ничего сделать с этим, – тихо произнес он, – Марии конец.

А Терри вспомнила показание Монка с том, что отпечатки пальцев Марии остались всюду, когда она, как будто блуждая по комнате, касалась всего: ламп, столов, ящиков столов, и все это в чужом, незнакомом номере отеля. Что она делала? Терри не знала. Был ли Ренсом в это время еще жив или мертвым лежал на полу?

– Вы думаете, что она все же лжет? – спросила Терри.

– Да, – нехотя ответил он. – По крайней мере, в чем-то. Но в чем, я не знаю. И не хочу знать.

Обдумав его слова, Терри мягко сказала:

– Простите, но лично мне хотелось бы узнать.

– Тогда сделайте одолжение, Терри, если узнаете, не говорите мне. – Помолчав, Пэйджит добавил: – Достаточно того, что знаешь правду о собственной жизни.

Терри заговорила не сразу.

– Меня все-таки удивляет, – произнесла она наконец, – что же произошло со второй кассетой. И где кассета Линдси Колдуэлл?

Пэйджит бросил взгляд на потолок, как бы боясь, что Карло услышит их.

– Понятия не имею. Но, судя по тому, как вы спросили, думаю, кассета не пропала.

Терри вопросительно посмотрела на него:

– Мария?

Пэйджит кивнул:

– Думаю, да. Но ни малейшего представления о том как. Впрочем, меня это и не волнует. Думаю, так для меня будет лучше. На экране подходило к концу вступительное слово Шарп.

– Мне хочется узнать, – проговорила Терри, – что же произошло в номере между Марией Карелли и Марком Ренсомом. Это нужно мне лично.

Пэйджит, помолчав, ответил:

– Но мы никогда не узнаем. И никогда, надеюсь, не узнаем, что же на той кассете.

И повернулся к экрану, где в это время появилось лицо Карло.

Взгляд Карло был устремлен на камеру.

– Кристофер Пэйджит – мой отец, – откровенно говорил он, – а Мария Карелли – моя мать. И единственное, что могу сказать о них кому бы то ни было, – я горжусь ими.

– Боже мой, – пробормотал Пэйджит. – Как мне не хотелось этого.

Снова появилось лицо репортера.

– И единственный комментарий мистера Пэйджита и мисс Карелли – это сообщение для печати, полученное из офиса мистера Пэйджита, в нем он заявляет: "Карло Карелли Пэйджит – наш сын. И единственное, что мы можем сказать о нем кому бы то ни было, – мы гордимся им".

– Мы сразу же решили с Марией: никаких интервью о Карло или о том, что связано с Карло, – пояснил Пэйджит. – Это единственное, в чем у нас не было разногласий за многие годы.

Терри задумалась.

– Я думаю, она любит его… по-своему. Хотя мне это непонятно.