Стихи

А конус вдруг завертелся, подскочил и крикнул: "Все это вздор! Все вы бесцельные, банальные фигуры. Посмотрите на мое острие. Я всегда куда-то устремлен. Я сама скорость и недаром меня помещают на макушках ракет. Я несу идею цели и цельности. И кто из вас устоит на моей вершине, кто?!" Конус говорил бы еще больше, если бы его не прервал своим глухим басом куб.

"Послушайте, а почему молчит шар? За все это время, что мы вместе, он не произнес ни слова!.." И все обратились к шару… Но шар продолжал хранить молчание.

"А он не хочет с нами общаться, — обиженно сказал цилиндр, — совершенством себя почитает… Он же шар!.."

"Да уж это точно, — подхватил конус, — что ему до нас опускаться, кто мы ему!.. А он небось себя считает солнцем, землею и луной одновременно… "

Они еще долго продолжали отпускать шпильки в сторону молчащего шара и никто из них не представлял, как далеко их слова от истины, как далеко от их слов и от них самих были мысли шара. Потому что только он один знал, как трудно, как невероятно трудно и больно нести идею совершенства в этом мире… Только он один знал, какими огромными усилиями достигает он устойчивости… У каждой из фигур была грань, которая позволяла ей удержаться на наклонной плоскости. Даже цилиндр мог встать на одну из своих двух плоских граней и сохранить устойчивость, до определенных пределов, конечно… И только шар начинал скатываться вниз при малейшем, даже незаметном наклоне, только ему, идеальному трехмерному телу, не за что было зацепиться в этом неустойчивом мире наклонных плоскостей, в мире кривых поверхностей, каждая из которых стремилась сделать положение шара как можно ниже, ибо в несовершенном мире образ совершенства приводит остальные сущности почти в ярость… Только шар знал, как трудно лежать в сетке бильярдного стола и ощущать себя в сетях времени, и ждать своего собрата по потерянной вечности, и вспоминать то время, когда вся Вселенная была шаром, когда не было не плоскостей, ни бильярда, ни ловушек, а на одном прекрасном дереве висел прекрасный шар яблока в первозданном своем совершенстве. Пока… пока его не коснулась рука человека, чтобы откусить от него кусочек, разрушить совершенство Вселенной, и разбить ее на кубы, пирамиды и прочие фигуры, а также на людей и ангелов, на Землю и Небеса, на время и Вечность… И только шар помнил все это, только он, катясь вниз, помнил о том, что когда-то все было иначе… И мучился своей неустойчивостью, своей беспомощностью и своим совершенством, которое по иронии геометрии стало его наказанием и самым большим несовершенством в этой несовершенной вселенной несовершенных фигур.

Кислородная маска свободы

Кислородная маска свободы. Вдох и выдох… Ночник на столе. Как былинки качаются годы, И термометр вновь на нуле. Вдох и выдох… И воздух колючий вдруг коснется колючей щеки. На разрыве забытых созвучий, на оборванном ритме строки. Но сгорели слова, словно свечи, Отступило безумие книг. И в морозный рождественский вечер Был отпущен на небо старик.

Когда изменяется состав крови

Когда изменяется состав крови, Когда события рассыпаются как бусы, Подскакивая на ступенях лет… Когда остается неразгаданной Головоломка воспоминания, На помощь приходит сегодняшний день С его нетребовательной простотою, С его холодной весной И солнечным вечером. Ибо только приложив ладонь к пульсу настоящего, Можно перескочить на следующий виток Спирального времени.

Когда жизнь оказалась

Когда жизнь оказалась Не такой как казалась, Мы порвали все карты И пошли наугад. И, от боли сбегая, Мы добрались до рая, У ворот посидели И вернулись в свой ад.

Кьеркегор

Я весь вечер провел в ожидании. В ожидании гостя из Дании. Одинокого и единичного, что прославил величие личного. Я сидел над великою книгою, Я читал, как он вечностью двигает. И не мог я уснуть в ожидании, в ожидании гостя из Дании. И узнал я про опыт отчаянья. И созрело мое ожидание. И узнал я, что опыт познания — Лишь Вселенной незримой сияние. А рассвет одарил меня нежностью. И повеял небесною свежестью. И сидел, словно ангел, на здании грустный гений из маленькой Дании.

Любовь — скрипичная струна

Любовь — скрипичная струна, натянутая между нами. Но пусть продлиться тишина и радость говорить глазами. И ты, любимая, не тронь струны — вдруг прозвучит фальшиво. И скрипку я кладу в огонь движением неторопливым.

О жизни стал писать рассказ

Вернулся, ужин подогрел. Налил вина, чуть-чуть поел. Включил негромко старый джаз, бумагу чистую достал. О жизни стал писать рассказ, и понял вдруг, как он устал. И что слова сплошной обман, и что любовь — пустой туман. И что писать — напрасный труд. И что судьба — опасный шут. Потом он лист перевернул, нарисовал большой вопрос. Вино допил. Прилег. Уснул. А ночью плакал. Но без слез.

На горизонте зонтик

На горизонте зонтик Как черное «прощай». Не надо о Бальмонте, Не надо темный чай. Не нужен даже кофе! А в старых зеркалах Сияет светлый профиль И слезы на глазах. Безумное, простое похитить, обнажить… Да что со мной такое? Быть может, жажда жить?

На линии дождя опять обрывы

На линии дождя опять обрывы. Пунктир осенних капель исчезает и листья для последнего полета готовят всю накопленную нежность, которую узнает, может быть, простое одиночество того, кто только что пометил ожиданьем остаток жизни… И кто теперь свободен и прозрачен, как небо в паутине голых веток.

На пальцах свежие порезы

На пальцах свежие порезы. На сердце — старые рубцы. Мороз соединил железом мои начала и концы. Глотать холодный рваный воздух, Скользя по краю пустоты, Где как иголки, колют звезды, И где меня не помнишь ты. Наш мир как будто наклонился, чтоб капли прошлого стряхнуть. Я безнадежно изменился, Но я вернусь когда-нибудь. Когда родится образ новый И звук достигнет цели вдруг. Когда трепещущее слово, Как птица, вылетет из рук.

Нам не проникнуть в тайну мира

Нам не проникнуть в тайну мира И смысл боли не понять. И жизнь летит как будто мимо И учит ничего не ждать. Но в череде перерождений Так хочется хотя бы раз Увидеть как сольются тени, Когда-то помнившие нас.

Приключенья ума безграничны

Приключенья ума безграничны, А душа словно ходит по кругу. Вспоминается корпус больничный, Затаивший движенье испуга. Изможденные лица молчанья, Что тоскуют по кисти Ван Гога. И спокойная грусть ожиданья, Там где белого цвета так много… Здесь привычней молчанье о главном. Здесь для смерти не ищут причины. И сживается равное с равным Словно краски единой картины. А весною наполненный дворик, Как попытка свободы и света. И уходит от берега море, Словно врач молодой от ответа. Но больные мудрее и проще, Прикоснувшись к иным измереньям. И для них даже вечности почерк Без труда поддается прочтенью. Здесь, в больнице иные начала И простые спокойные лица. Здесь великое спрятано в малом, И к бессмертью смиренно стремится.

Прозрачный воздух пах сиренью

Прозрачный воздух пах сиренью И вечным ожиданьем встреч. И солнце превращало тени В едва разборчивую речь. А правила, себя сжигая, Давали полный ход весне. Ты шла по времени, не зная, Что каждый день идешь ко мне. Но жизнь хитрей — на тонкой коже Любви несбывшейся ожог. И ты ко мне придти не сможешь, Как я придти к тебе не смог.

Преображение

Как все пронизано таинственным сияньем!.. Горят на солнце золотые купола. И вновь ненужными покажутся все знанья, и все ученья мудрецов сгорят до тла в лучах Любви Его, в том бесконечном Свете, который падший мир преобразил, когда апостолы, смотрели словно дети, как Свет со Светом тихо говорил. – ----- — Полночь надела на палец кольцо. Полночь закрыла вуалью лицо. С ночью прозрачной навек обручен, Снова уходит из города он. То ли поэт, позабывший язык. То ли от жизни уставший старик, То ли неузнананный миром святой. То ли единственный житель живой.