Стихи

Я больше не стану стремиться

Я больше не стану стремиться к пустой безупречности слов. Мне трудно с тобой объясниться. Я к боли твоей не готов. Я выжат как губка, я мера незримых границ своих сил. Озоном полна атмосфера, И вовремя ливень полил. Он смоет усталость пустую И станет трава зеленей. А я силуэт твой рисую на мокром стекле моих дней.

Я вновь в стране, где черные такси

Я вновь в стране, где черные такси Питаются усталостью прохожих. Где высший символ правды — BBC, Да приговор суда еще, быть может. Здесь каждый день дожди — исправно дань Погода платит сентиментализму. Не крикнешь даже утке здесь: "Отстань!", Что просит хлеба, строго глядя снизу. Здесь каждый знает все свои права, И носит их, что рыцарь твой — доспехи. Подстрижена зеленая трава, И в дневниках отмечены успехи. А над моею крышей белый флаг. И мой запас тоски давно истрачен. И я смотрю, как в небе тает знак Моей такой удачной неудачи.

Я знал, что вряд ли ты придешь

Я знал, что вряд ли ты придешь, И дал свободу ожиданью. Смотрел на кофе, слушал дождь, И был частицей мирозданья. Лишь чашка кофе на столе И книжечка Аполлинера. И мысли о простом тепле, Как отзвук той ушедшей эры. Мне было грустно и легко… Прозрачно, нежно, непонятно. И где-то очень далеко Ты шла в стихах ко мне обратно. Скользя по строкам-зеркалам, И слушая, как плачет ливень, Я был прозрачнее стекла, И не было меня счастливей.

Я много жизней прожил

Я много жизней прожил. И был одним из тех, Кто помнит даже кожей Как обжигает грех. Как тяжелело сердце И замыкался круг. И никуда не деться От этих долгих мук. О вечные причуды сплетения причин. И взгляд пустого Будды, И черные ключи. Сверкнет на паутине Дождинки изумруд. И корабли в пустыне Как призраки плывут. Цепочка возвращений: Смеяться, жить, хотеть. И верить в воскрешенье, Чтоб к вечности успеть.

Я не был готов к появленью словесных конструкций

Я не был готов к появленью словесных конструкций Такой головокружительной высоты. Я не думал, что годы внезапно сольются, Как текст без точек и запятых, сливается в одну непрерывность, похожую больше на болезненный бред. А ведь я еще хотел быть счастливым, пока не очнулся в своем декабре. И ночь, на дрожжах моих снов жирея, росла пустотой в глубину души. Пусть пока еще память немного греет, но уже забвенье на смену спешит. Итак, выясняется, что текст допускает Погруженье в иной размер бытия. И получается, кто-то меня читает, А может пишет, улыбку тая.

Я смотрел на снег, падающий вверх…

Я смотрел на снег, падающий вверх… Он возвращался в небо, потому Земля больше не притягивала его. Мир становился невесомым. Прохожие плыли над городом, как растерянные рыбы, глотая воздух ртом, размахивая руками. Провода выгибались вверх, как кошачьи спины. а машины подпрыгивали как мячики Над крышами дрались в полете кошки, а птицы чуть поодаль бурно обсуждали неожиданное заселение неба. Каждый пытался зацепиться хотя бы за что-нибудь, и ужас был в глазах у каждого, потому что никто не был готов к встрече с небом. И только влюбленные парили в ночном небе легко и спокойно, как оживший привет от Шагала. А в домах потолки становились полом, по комнатам летали тарелки, книги и монеты, и люстры осыпались мелким стеклом как разбитые о вечность жизни.

я думал, что мир — это звук

я думал, что мир — это звук я думал, что жизнь — это нежность рук я думал, что смерть — это тишина перед хором я думал, что время — это двух стрелок ссора но оказалось, что мир — это усталость ветра но оказалось, что жизнь — ожиданье рассвета что стрелки ссоряться только с вечностью и что мы обесцвечены нашей беспечностью А хор небесный звучит постоянно, но мы не слышим его, вот как странно

Статьи

Звезда Востока № 1. «МОЯ ПОЭЗИЯ — МОЛЧАНЬЕ» Гуарик БАГДАСАРОВА

Из чего слагается вечность? Из мгновений, в которых, как молнией изнутри, вдруг сильно и кратко высвечивается гармония жизни, а значит, и смысл её. В эти редкие минуты или часы мы открываем для себя, как дар свыше, тот самый неуловимый смысл, который мы безостановочно ищем и хотим понять в потоке дней и бесконечных хлопот, встреч и разлук, обретений и разочарований, взлётов и падений и глубинного неистребимого одиночества наедине со своей судьбой, а значит, наедине с Богом, перед которым мы только и можем обнажить наше сознание, а значит, нашу совесть. Такие мгновения нам может подарить встреча с настоящим искусством — слова, резца, кисти, музыки. А тут всё соединилось в первой книге молодого поэта Баха (Баходыра) Ахмедова под странным, на первый взгляд, названием: «Молчание шара».

Баха Ахмедов читает стихи на поэтическом вечере в музее Есенина, март 2010.

И только на творческой встрече с автором книги в Государственном литературном музее Сергея Есенина в Ташкенте собравшиеся поклонники художественного слова узнали, что в этом интригующем словосочетании состоит творческое кредо талантливого поэта. Он расшифровал его в своих стихах:

«Моя поэзия — молчанье. Моя свобода — черновик. Пусть грусть в окно стучит ночами И застревает в горле крик. Я ухожу от искушений Определять словами суть. Я лишь рисую свет и тени, И где-то между — Млечный Путь».

По образованию Бах Ахмедов, пошедший по стопам отца, физик. В прозаическом эссе «Молчание шара», замыкающем стихотворную книгу, известные нам со школьной скамьи геометрические фигуры — цилиндр, куб, конус, шар и пирамида — спорят о степени своего совершенства. Победителем из спора, несмотря на свое молчание, выходит шар. Он молчит, но он знает о «своём совершенстве, которое по иронии геометрии, стало его наказанием и самым большим несовершенством в этой несовершенной Вселенной несовершенных фигур».

Эта философская притча таит в себе отголосок далёкого платоновского идеалистического проекта о государственном устройстве, стабильном общественном строе, основанном на справедливости, возможности точного знания, на поиске единого и всеобщего многообразия явлений.

Книга Баха Ахмедова представляется такой вселенной, или поэтическим пространством, в котором «единственностью лирической стихии» (Б. Пастернак) объединены разные эпохи и темы. «Письмо из Древнего Рима» о нашествии варваров перекликается с актуальными проблемами неузнаваемо меняющихся современных городов и отчуждения людей под прессингом глобальной унификации. «Иероглиф судьбы чёрной тушью на тонкой бумаге» и «монах, улыбаясь, глядит на ночную долину» — эти детали поэт подмечает в картине средневекового китайского мастера, чтобы сделать неожиданный вывод: