Стихи

* * *

У печурки самовары,Спит клубком сибирский кот.Слышь: «Меркурий» из СамарыЗа орешником ревет.Свекор спит. Везде чистенько.Что-то копоть от лампад!«Мимо сада ходит Стенька».Не пройтиться ли мне в сад?Круглы сутки все одна я.Расстегну тугой свой лиф…Яблонь, яблонька родная!Мой малиновый налив!Летом день – красной да долгий.Пуховик тепло томит.Что забыла там, за Волгой?Только теткин тошный скит!

* * *

Барабаны воркуют дробноЗа плотиной ввечеру…Наклоняться хоть неудобно,Васильков я наберу.Все полнеет, ах, все полнеет,Как опара, мой живот:Слышу смутно: дитя потеет,Шевелится теплый крот.Не сосешь, только сонно дышишьВ узком сумраке тесноты.Барабаны, может быть, слышишь,Но зари не видишь ты.Воля, воля! влажна утроба.Выход все же я найдуИ взгляну из родимого гробаНа вечернюю звезду.Все валы я исходила,Поднялся в полях туман.Только б маменька не забылаЖелтый мой полить тюльпан.

Рождество

Без мук Младенец был рожден,А мы рождаемся в мученьях,Но дрогнет вещий небосклон,Узнав о новых песнопеньях.Не сладкий глас, а ярый крикПрорежет темную утробу:Слепой зародыш не привык,Что путь его подобен гробу.И не восточная звездаВзвилась кровавым метеором,Но впечатлелась навсегдаОна преображенным взором.Что дремлешь, ворожейный дух?Мы потаенны, сиры, наги…Надвинув на глаза треух,Бредут невиданные маги.

Поручение

Если будешь, странник, в Берлине,у дорогих моему сердцу немцев,где были Гофман, Моцарт и Ходовецкий(и Гете, Гете, конечно), —кланяйся домам и прохожим,и старым, чопорным липкам,и окрестным плоским равнинам.Там, наверно, все по-другому, —не узнал бы, если б поехал,но я знаю, что в Шарлоттенбурге,на какой-то, какой-то штрассе,живет белокурая Тамарас мамой, сестрой и братом.Позвони не очень громко,чтоб она к тебе навстречу вышлаи состроила милую гримаску.Расскажи ей, что мы живы, здоровы,часто ее вспоминаем,не умерли, а даже закалились,скоро совсем попадем в святые,что не пили, не ели, не обувались,духовными словесами питались,что бедны мы (но это не новость:какое же у воробьев именье?),занялись замечательной торговлей:все продаем и ничего не покупаем,смотрим на весеннее небои думаем о друзьях далеких.Устало ли наше сердце,ослабели ли наши руки,пусть судят по новым книгам,которые когда-нибудь выйдут.Говори не очень пространно,чтобы, слушая, она не заскучала.Но если ты поедешь дальшеи встретишь другую Тамару [64] —вздрогни, вздрогни, странник,и закрой лицо свое руками,чтобы тебе не умереть на месте,слыша голос незабываемо крылатый,следя за движеньями вещей Жар-Птицы,смотря на темное, летучее солнце.

[64]Другая Тамара – Т. П. Карсавина (1885–1978), знаменитая балерина. Первая, очевидно, Т. М. Персиц – женщина, близкая к литературным кругам начала века. И. Одоевцева пишет в своих мемуарах: «Чаще всего он вспоминает Тамару Карсавину и Тамару Персиц. Об этих двух Тамарах, одинаково им любимых, он может рассказывать часами».

Летающий мальчик [65]

Звезда дрожит на нитке,Подуло из кулис…Забрав свои пожитки,Спускаюсь тихо вниз.Как много паутиныПод сводами ворот!От томной каватиныКривит Тамино рот.Я, видите ли, Гений:Вот – крылья, вот – колчан.Гонец я сновидений,Жилец волшебных стран.Летаю и качаюсь,Качаюсь день и ночь…Теперь сюда спускаюсь,Чтоб юноше помочь.Малеванный тут замокИ ряженая знать,Но нелегко из дамокОбратно пешкой стать.Я крылья не покину,Крылатое дитя,Тамино и ПаминуСоединю, шутя.Пройдем огонь и воду,Глухой и темный путь,Но милую свободуНайдем мы как-нибудь.Не страшны страхи эти:Огонь, вода и медь,А страшно, что в квинтетеМеня заставят петь.Не думай: «Не во сне ли?» —Мой театральный друг.Я сам на самом делеВедь только прачкин внук.

[65] В журнальном варианте (Новая Россия. 1922. Март) было примечание: «Стихотворение имеет в виду оперу Моцарта «Волшебная флейта», где «летающие мальчики» приводят героев – Тамино и Памину».

* * *

Вот после ржавых львов и реваНастали области болот,И над закрытой пастью зеваВзвился невидимый пилот.Стоячих вод прозрачно-дикиБелесоватые поля…Пугливый трепет Эвридики [66] Ты узнаешь, душа моя?Пристанище! поют тромбоныПодземным зовом темноты.Пологих гор пустые склоны —Неумолимы и просты.Восточный гость угас в закате,Оплаканно плывет звезда.Не надо думать о возвратеТому, кто раз ступил сюда.Смелее, милая подруга!Устала? на пригорке сядь!Ведет причудливо и тугоК блаженным рощам благодать.

[66]Эвридика – см. прим. 39.

* * *

Я не мажусь снадобьем колдуний,Я не жду урочных полнолуний,Я сижу на берегу,Тихий домик стерегуПосреди настурций да петуний.В этот день спустился ранним-раноК заводям зеленым океана, —Вдруг соленая грозаОслепила мне глаза —Выплеснула зев Левиафана. [67] Громы, брызги, облака несутся…Тише! тише! Господи Исусе!Коням – бег, героям – медь.Я – садовник: мне бы петь!Отпусти! Зовущие спасутся.Хвост. Удар. Еще! Не переспорим!О, чудовище! нажрися горем!Выше! Выше! Умер? Нет?…Что за теплый, тихий свет?Прямо к солнцу выблеван я морем.

[67]Левиафан – в библейской мифологии огромное морское чудовище.

* * *

Весенней сыростью страстной седмицыПропитан Петербургский бурый пар.Псковское озеро спросонок снится,Где тупо тлеет торфяной пожар.Колоколов переплывали слиткиВ предпраздничной и гулкой пустоте.Петух у покривившейся калиткиПерекликался, как при Калите.Пестро и ветренно трепался полог,Пока я спал. Мироний мирно плыл.Напоминание! твой путь недолог,Рожденный вновь, на мир глаза открыл.Подводных труб протягновенно пенье.Безлюдная, дремучая страна!Как сладостно знакомое веленье,Но все дрожит душа, удивлена.

* * *

Брызни дождем веселым,Брат золотой апреля!Заново пой, свирель!Ждать уж недолго пчелам:Ломкого льда неделя,Голубоватый хмель…При свете зари невернойЗагробно дремлет фиалка,Бледнеет твоя рука…Колдует флейтой пещернойО том, что земли не жалко,Голос издалека.

Муза

В глухие воды бросив невод,Под вещий лепет темных лип,Глядит задумчивая деваНа чешую волшебных рыб.То в упоении звериномСвивают алые хвосты,То выплывут аквамарином,Легки, прозрачны и просты.Восторженно не разумеяПлодов запечатленных вод,Все ждет, что голова ОрфеяЗлатистой розою всплывет. [68]

[68] В греческой мифологии Орфей, сын речного бога Эагра и музы Каллиопы, за непочтение Диониса был растерзан менадами. Затем части тела Орфея были собраны и погребены музами.

Мы на лодочке катались

О. А. Глебовой-Судейкиной [69]

«А это – хулиганская», – сказалаПриятельница милая, стараясьОслабленному голосу придатьВесь дикий романтизм полночных рек,Все удальство, любовь и безнадежность,Весь горький хмель трагических свиданий.И дальний клекот слушали, потупясь,Тут романист, поэт и композитор,А тюлевая ночь в окне дремала,И было тихо, как в монастыре.«Мы на лодочке катались…Вспомни, что было!Не гребли, а целовались…Наверно, забыла».Три дня ходил я вне себя,Тоскуя, плача и любя,И, наконец, четвертый деньЗнакомую принес мне лень,Предчувствие иных дремот,Дыхание иных высот.И думал я: «Взволненный стих,Пронзив меня, пронзит других, —Пронзив других, спасет меня,Тоску покоем заменя».И я решил,Мне было подсказано:Взять старую географию РоссииИ перечислить(Всякий перечень гипнотизируетИ уносит воображение в необъятное)Все губернии, города,Села и веси,Какими сохранила ихРусская память.Костромская, Ярославская,Нижегородская, Казанская,Владимирская, Московская,Смоленская, Псковская.Вдруг остановка,Провинциально роковая позаИ набекрень нашлепнутый картуз.«Вспомни, что было!»Все вспомнят, даже те, которым помнить —То нечего, начнут вздыхать невольно,Что не живет для них воспоминанье.Второй волноюПеречислитьВторой волноюПеречислитьХотелось мне угодниковИ местные святыни,Каких изображаютНа старых образах,Двумя, тремя и четырьмя рядами.Молебные руки,Очи горе, —Китежа звукиВ зимней заре.Печора, Кремль, леса и Соловки, [70] И Коневец Корельский, синий Сэров,Дрозды, лисицы, отроки, князья,И только русская юродивых семья,И деревенский круг богомолений.Когда же ослабнетЭтот прилив,Плывет неистощимоДругой, запретный,Без крестных ходов,Без колоколов,Без патриархов…Дымятся срубы, тундры без дорог,До Выга [71] не добраться полицейским.Подпольники, хлысты и бегуныИ в дальних плавнях заживо могилы.Отверженная, пресвятая ратьСвободного и Божеского Духа!И этот рой поблек,И этот пропал,Но еще далекДевятый вал.Как будет страшен,О, как велик,Средь голых пашенНовый родник!Опять остановка,И заманчиво,Со всею прелестьюПрежнего счастья,Казалось бы, невозвратного,Но и лично, и обще,И духовно, и житейски,В надежде неискоренимойВозвратимого – Наверно, забыла?Господи, разве возможно?Сердце, ум,Руки, ноги,Губы, глаза,Все существоЗакричит:«Аще забуду Тебя?»И тогда(Неожиданно и смело)ПреподнестиСтраницы из «Всего Петербурга», [72] Хотя бы за 1913 год, —Торговые дома,Оптовые особенно:Кожевенные, шорные,Рыбные, колбасные,Мануфактуры, писчебумажные,Кондитерские, хлебопекарни, —Какое-то библейское изобилие, —Где это?Мучная биржа,Сало, лес, веревки, ворвань…Еще, еще поддать…Ярмарки… тамВ Нижнем, контракты, другие…Пароходства… Волга!Подумайте, Волга!Где не только (поверьте)И есть,Что Стенькин утес.И этимСамым житейским,Но и самым близкимДо конца растерзав,Кончить вдруг лирическиОбрывками русского бытаИ русской природы:Яблочные сады, шубка, луга,Пчельник, серые широкие глаза,Оттепель, санки, отцовский дом,Березовые рощи да покосы кругом.Так будет хорошо.Как бусы, нанизать на нитьИ слушателей тем пронзить.Но вышло все совсем не так, —И сам попался я впросак.И яд мне оказался новМоих же выдумок и слов.Стал вспоминать я, например,Что были весны, был Альбер, [73] Что жизнь была на жизнь похожа,Что были Вы и я моложе,Теперь же все мечты бесцельны,А песенка живет отдельно,И, верно, плоховат поэт,Коль со стихами сладу нет.

[69]О. А. Глебова-Судейкина (1885–1945) – первая жена С. Судейкина, артистка.

[70]Печора, Кремль, леса и Соловки – здесь и в следующей строке Кузмин перечисляет места святых обителей.

[71]Выг – река в Олонецкой губернии, в Заонежье, где находилась Выговская община (Выгорецкая пустынь) раскольников-беспоповцев.

[72]«Весь Петербург» – адресно-телефонный справочник.

[73]Альбер – ресторан на Невском.

Из книги «Форель разбивает лед» (1929)

Форель разбивает лед

А. Д. Радловой [74]

Первое вступление

Ручей стал лаком до льда:Зимнее небо учит.Леденцовые цепиЛомко брянчат, как лютня.Ударь, форель, проворней!Тебе надоело ведьСолнце аквамариномИ птиц скороходом – тень.Чем круче сжимаешься —Звук резче, возврат дружбы.На льду стоит крестьянин.Форель разбивает лед.

[74]А. Д. Радлова – см. прим. к с. 117. В письме к М. К. Арбениной Кузмин пишет: «Анна Дмитриевна сейчас же приняла это на свой счет и стала просить все посвятить ей и распределить роли этой выдуманной истории между знакомыми». Комментаторы обычно обнаруживают в поэме влияние идей Плотина и Вагнера. К этому добавляется воздействие современного кинематографа (фильм Р. Вине «Кабинет доктора Калигари»), Сам Кузмин в том же письме, настойчиво уверяя, что стихи сборника «без всякой биографической подкладки», говорит, что на него оказал большое влияние роман «Ангел с западного окна» (1920) Мейринка (австрийский писатель, близкий к экспрессионизму, с наклонностью к мистике, оккультизму и фантастическому гротеску). Не все образы «Форели», как и других поздних стихотворений Кузмина, поддаются «истолкованию». Очевидно, что некоторая «зашифрованность» входила в замысел автора.