Стихи

1969.

Мустанги дергались на привязи…

Мустанги дергались на привязи над изможденным храпом табора. А утром полз фургон на прииски и оседала пыль у рта, бура. Добыть не для столовых ложек созвездий золото хотим мы. Ракета дергалась как лошадь на взмыленной уздечке дыма.

1966.

Хула-хуп

Словно бабочка-личинка коконом опутана, крутит тонкая девчонка обруч хула-хупа. Я смотрю, прохожий парень: меж зеленых дуг это лето по спирали крутится в саду. Солнце жарит. Солнце жарит как яичницу — людей. Ах, как жарко! нас не жалко сковородкам площадей, мы заботами замотаны с хула-хупской быстротой, но предчувствие чего-то жжет, как серной кислотой, и за призрачным за кем-то я шагаю сквозь толпу, и верчу на языке я стих — как звонкий хула-хуп, Значит, лето! Значит, лето, и, как девочка в саду, крутит хула-хуп планета под названием Сатурн…

…и вдруг в природе каждый атом…

и вдруг в природе каждый атом стал ясно виден — и глаза сместились в сторону куда-то и оказались вне лица. и забрели в седую чащу, бездомные как светляки, вбирая каждый лист летящий и каждый поворот реки, мотались тени по поляне, как ключ, надетый на брелок, и становилась им понятней вся призрачная суть берез, а я, безглазый, лепетал, уткнувшись кулаками в Землю, что наступила слепота, пока не понял, что прозренье.

Минутное

Что-то режет глаза… тяжело голове… боль на сердце — непостижимая… Перережу колючую проволку вен и сбегу из концлагеря жизни!

Памятник неизвестному солдату

Гранит, тяжелый как блокада, хранит бессмертные черты. рассвет течет сквозь облака, как кровь сквозь свежие бинты. В глазах — застывшая гранитно широкая, как скулы, боль. О, объясни мне: где граница между сегодня и — тобой?! У глаз моих — твои отеки, бессонных месяцев штрихи. Я шел во все твои атаки — как ты вошел в мои стихи. не может быть, что я живу! Я шел, я падал, оставался лежать щекой на автомате, цепляя пальцами траву. а ветер выл, как волк, истошно над белым трупом января, и стыла взрыва пятерня на красном небе, как пощечина, и пули пели пыльно, тонко, и горизонт горел, горел, а я стонал в горящем танке, в подбитом самолете тлел… не может быть, что ты разбился на вираже, на болевом, не может быть, что я родился уже потом, уже потом. О, запах гари на гортани! О, вечный памятник — Огонь, как будто это нам протянута твоя горящая ладонь, как будто памятью бессонной победам, ранам и боям скатилось раскаленно солнце к твоим разбитым сапогам! К твоим гранитным сапогам…

нужна…

нужна нужна нужна т ы нужна мне нужна нужна нужна нужна нужна нужна

Когда-нибудь тебе приснится…

Когда-нибудь тебе приснится вот этот самый новый год… О, как ты распахнешь ресницы, почувствовав холодный пот, привстанешь нервно на подушках, не понимая, что к чему, дрожа губами малодушно, уставишься в ночную тьму, и тронув мужа в майке розовой за волосатое плечо, ты скажешь голосом неровным: мне стало сниться черте что, какая-то чужая комната, чужие тени на стене, окурки в пепельнице комкая, он наклоняется ко мне, и смотрит, шутит, обижается, и мы друг другу говорим, настолько лживы обещания, что даже можно верить им, а полночь подступала маятно, она пробила и зажглась, и слезы закачались маятниками под синим циферблатом глаз, его лицо, как тень от тени, дрожащим лезвием антенны блестит, а дальше снежной пеной заносит двери и ступени… Муж посочувствует: не спится. Он отвернется и уснет. Когда-нибудь тебе приснится вот этот самый Новый год.

Троллейбус

Он все-таки возник, троллейбус, в квартале сером и пустом, когда я размышлял, колеблясь, не лучше ли пойти пешком. Ругал я транспорт и судьбу. Меня сомненья одолели: троллейбус этот, в самом деле, существовал когда-нибудь?  А он по своему маршруту пришел, покачиваясь чуть… И я подумал в ту минуту: вот так бы мне когда-нибудь дойти до вас, как кровь по венам, как боль по лезвию ножа, когда в меня не станут верить, когда меня устанут ждать!

Молчание

************************** ************************** ************************** ************************** **************************

Апрель

ты все-таки прошла как дождь не задевающий ладош оставив на щеках следы неровные следы воды я дома места не найду по лужам высохшим пойду и увидав игру лучей на лицах маленьких детей на их песочницах, совках и крохотных грузовиках вдруг так отчетливо поймешь что ты прошла прошла как дождь

о дай мне не сфальшивить Боже…

о дай мне не сфальшивить Боже когда пишу я о любви писать стихи об этом то же что шапкой бабочку ловить конечно можно попытаться погоня эта без конца но что останется? на пальцах пыльца а можно по траве не шастать раз шанс удачи так уж мал прижать к груди пустую шапку и убедить себя поймал! но совесть будет жечь и мучать и оправданиям простым как ты ни придавай дремучесть опять придет на смену стыд так от стыда горит звезда за свой обман падучей полночью она-то знает никогда ничье желанье не исполнится и бутафорией картонной не заслонить от чепухи ту женщину к ногам которой неловко сложены стихи я не прошу тебя о большем я только об одном прошу о дай мне не сфальшивить Боже когда я о любви пишу

Буквы

1, 2, 3…

1969

Свобода слова в СССР

1970 год.

В. Гете Фауст (квинтэссенция текста) (перевод с немецкого Бориса Габриловича)

— Это кто там под окном ходит с красным бородом?.. А, это ты Мефистофель! Ты пришел соблазнить нашу бедную Маргариту? Так нa-кося, ВЫ-КУ-СИ!!!

1970 год.

Когда иссякнут сигареты…

Когда иссякнут сигареты и разболится голова и на бумаге синеватой проступят звёзды и слова, окурок в пепельнице комкая, ты вдруг подумаешь о том, что из прокуренности комнаты, где воздух серый и густой, твой голос, раненный и тонкий, если не сгинет насовсем, пробьется разве что за стенку, где кашляет больной сосед, охрипнувший в морозном мире, он станет плакать и звенеть и от бесцельности звереть, как телефон в пустой квартире, и всё, и никуда не деться, была бы только смерть легка! Вот так о лампу бьётся сердце, немое тельце мотылька. Что делать? Твой удел таков, откинься честно и устало и улови в скрипеньи стула начало будущих стихов. Светает, лампа не нужна, из просветленного окна увидишь стройку [1] , постепенно на ней погаснут огоньки… Работали в ночную смену поэты и крановщики!

1

Стройка, о которой речь — строительство общежития обкома партии напротив Бориного дома (между Чехова и Соколова по Пушкинской). Мой тесть, Евгений Гаврилович, наблюдая вечером этот свежепостроенный, пылающий огнями дом с моего балкона, назвал его «Титанник». Прим. А. Абрамовича

Мусоропровод

(совместно с Борисом Режабеком)

Куда девается отзвучавшая музыка? Куда деваются недоеденные стихи? А может их кто-то потом доедает? И, запустивши руку по локоть в мусорник, шарит, шарит, шарит, ищет, находит и доит дальше? И музыка оживает в автомобильном гудке, в предсмертном скрежете затормозившего виллиса, вспоминает, как она лежала там, в шелухе, и лишайный пес ее вылизал… И город слушает ожившую музыку и слова, которые казались такими ненужными. Нет, я не умираю. Просто я ухожу в мусорник. Но я воскресну в почке тополя, в свернувшейся магнитофонной ленте, в тебе.