Стылый ветер

— Только он не сам из плена вырваться должен, — закусил я губу в раздумье, — Пусть его вон Ломоть выручит. Чтобы, князь, значит, потом Гаврилу к себе из благодарности, приблизил.

— Долгоруков? — удивился Порохня. — Так он вроде не сильно знатный? Что в его благодарности толку?

— Не сильно, — согласился я с атаманом. — И даже не боярского роду. Вот только он на Пелагее Буйносовой-Ростовской женат, а Шуйский с её сестрой уже больше года как помолвлен. Соображаешь?

— Свояком царю станет? А если Василий не женится?

— Женится, — усмехнулся я в ответ. — Ты уж мне поверь. А, значит, Долгорукий в ближний круг к царю войдёт. Не удивлюсь, если Шуйский ему уже сейчас доверяет. Вот мне бы своего человека рядом с Долгоруковым иметь и не помешало. Понял ли, Гаврила?

— Понял, государь, — оживился Гаврила. — Вот только коней бы нам достать. Без коней далеко не уйдём.

— Будут вам кони, — отмахнулся я. — Ты уж озаботься, Тараско, чтобы они и коней прихватить смогли. И пригляди немного, чтобы, когда из Серпухова побегут, их по дороге Подопригора не перехватил.

Мда. Правильно, что я насчёт Якима напомнил. Свою полезность новоиспечённый полусотник наглядно доказал. Его отряд целыми днями хищной сворой кружил по округе, заранее извещая даже о крестьянской телеге, кативший нам навстречу. Его люди были повсюду. Я даже охрану в последние дни похода просто для порядку ставил, будучи абсолютно уверенным, что никакой вражина к нам незаметно не подберётся. Эх! Если бы ему ещё доверять можно было!

— Даже не сомневайся, Фёдор Иванович, — залихватски махнул тот рукой. — Так ускачут, что даже Яким не догонит.

— Иванович? — вытаращил глаза Ломоть.

— Так запрещено моим людям меня даже наедине государем называть, — пожал я плечами, — Чтобы потом случайно не проговориться. Но то неважно сейчас. Ты, Гаврила, как в Москву вернёшься, сиди там тихо. От службы не беги, но и в бой нахрапом не лезь. Нынешний год ты, скорее всего, мне не понадобишься. Одну службу мне пока сослужишь. В феврале, а может и чуть раньше устроить Шуйский с патриархом Гермогеном молебен об освобождении москвичей от греха за то, что присягу мне порушили да царицу Марию сгубили. Вот тогда осторожно слух о том, что я на самом деле жив и пусти. Сможешь? — внимательно посмотрел я в глаза побледневшему сыну боярскому. — Другой возможности скорее всего не будет.

— Смогу, государь.

— Ну, тогда с Богом.

Глава 7

— Москва. — Василий, ссутулившись, как-то неловко сполз с коня и быстро перекрестился, с трудом сдерживая слёзы. — Думал, что и не увижу уже никогда.

— Москва, — согласился я, встав рядом с боярином. — И я сильно сомневался, что живым вернуться доведётся. Хотя, конечно, с тобой Василий Григорьевич не сравнить. Шутка ли более трёх десятков лет на чужбине в неволе прожить.

— Вернулся, — у Грязнова подломились колени и он упал прямо в грязь, целуя сочащийся влагой снег. — Вот только и в мыслях все эти годы не было, что я с оружием в руках возле её стен с войском стоять буду.

— А ты и должен быть с оружием, Василий Григорьевич, — я оглянулся на замерших в паре десятков шагов людей; не слышат ли? Вот как чувствовал, когда приказал Порохне немного полк придержать, чтобы дать его номинальному главе в себя прийти. — Ты законному правителю власть вернуть пришёл. Прав на московский престол у меня поболее, чем у Васьки Шуйского будет. А о новом самозванце, что даже и не объявился на Руси, пока, и речи нет. Так что тать там сидит, — махнул я рукой в сторону высоченных стен, неприступным кольцом опоясывающим город.

— Да то всё понятно, государь, — выдавил из себя бывший опричник. — А всё одно тяжко.

— Людишки ратные в нашу сторону скачут, Фёдор, — неспешно подъехал к нам Тараско. — И полусотня Подопригоры с ними.

— Наверняка Яким слюдишек Болотникова встретил, — констатировал Грязной, поднимаясь с колен. — Теперь лишь бы как задумали, вышло.

— А по-другому никак, — усмехнулся я в ответ. — По-другому Русь долгие годы кровью истекать будет. Хотя, — со вздохом признаюсь своему воеводе, — Невзгод и лишений всё равно много будет. И что обидно, русский народ, изменив законному государю и посадив на престол самозванца, сам в свой дом лихо призвал. Вот и воздастся теперь каждому по заслугам.

Подъехали к ощетинившемуся копьями полку. Всё-таки не зря мы людей каждый день на учениях гоняли. Вон, хоть и видят сотники, что не вражеская конница к нам приближается, а колонну в боевое построение всё равно строить начали. Да и простые воины быстро на отданный приказ среагировали.

А что? Каждый своё место в строю назубок знает. Копьё с телеги схватил и становись на привычное место. А сзади уже и стрельцы плотным строем стоят, сноровисто заряжая пищали. Телеги опять же перед копейщиками сомкнуть успели. В общем почти полная готовность к бою, разве что чеснок перед собой разбрасывать не стали.

Так что теперь, невооружённым глазом видно, что перед тобой обученное войско стоит, а не мужицкая толпа, что к нам в Ельце прибилась. Оно, конечно, если из засады враг навалится, вся эта наука в прок не пойдёт. И копья схватить, и в строй встать, всё равно время нужно. Да только откуда той засаде взяться? Подопригора со своим отрядом все окрестности непрерывно шерстит. Крупный отряд незамеченным не подойдёт, а с малым и так справимся.

Я покосился в сторону скачущего рядом с Беззубцевым полусотника. Грязной в Серпухове Подопригору всё же подловил. А чему тут удивляться? Это во время похода, лихой казак был практически неуловимым, всё время крутясь по окрестностям во главе своего отряда. Он даже на ночёвку в разбиваемый войском лагерь не возвращался. Лишь гонцов время от времени присылал. Чтобы такого достать, не меньший отряд конницы иметь нужно. Другое дело город. Тем более такой небольшой как Серпухов. Здесь от ушлого опричника спрятаться довольно проблематично. Тем более, что Подопригора и не прятался, тут же от души загуляв и упившись практически до бесчувствия. Так что Грязной его даже сразу убивать не стал, решив для начала в надёжном месте вдумчиво поговорить.И, в итоге, не убил, сообщив потом мне, что полного доверия к полусотнику у него нет, но какой-либо каверзы в ближайшее время от Якима можно не ждать. Пусть, мол, лихой командир и дальше пользу приносит, а уж воевода за ним присмотрит.

Тоже мне, надсмотрщик нашёлся. Будто мне одного Порохни мало!

— По здорову ли, Василий Григорьевич? — весело спросил, между тем, Беззубцев. — Смотрю, ты время понапрасну не терял. Из Путивля три сотни оборванцев уводил, а теперь по всему видать — войско! — воевода, соскочив с коня, приобнял Грязнова, затем облапил Порохню, приветливо кивнув при этом и мне. — А что у тебя охабень в грязи весь? — Юрий вновь повернулся боярину. — Аль случилось чего?

— Москва случилась, — веско заявил я, не дав ответить побагровевшему боярину.

— Ишь ты, — мгновенно посерьёзнел Беззубцев. — Понятно. Ты уж извини, Василий Григорьевич, — взглянул он в глаза Грязному, — ежели что не то сказал. Сильно встрече нашей обрадовался. Нам ещё один справный отряд под Москвой не помешает.

— Вы в Коломенском стоите?

— А ты откуда знаешь? — развернулся в мою сторону воевода.

— Так у нас Подопригора аки оголодавший волк по всей округе рыщет, — усмехнулся я в ответ. — От него и зайцу в лесу не скрыться. А уж целое войско тем более не прозевает.