Суд короля

— Подобное поведение заслуживает самого пристального изучения. Я завтра же поговорю с ними обоими. Но по отдельности. С утра первым делом ступайте в каменоломню и вызовите ко мне Дина. А после этого я повидаюсь с Агнес. И еще — я правильно понял, что рябая женщина, Хильда Фолкс, и есть та самая ваша повивальная бабка?

— Она самая.

— Тогда я переговорю с ней, пока вы будете ходить за Дином. Если, как сказал Осмонд, через нее проходят все тела, она вполне может оказаться полезной для нашего расследования.

Услышав же следующие слова клерка, посыльный решил, что ослышался:

— Отличная работа, Стэнтон, — вы славно потрудились этим вечером.

А вот вторая фраза его совсем не удивила:

— Для того, конечно, кто еще только учится пользоваться своими умственными способностями. — И клерк пошел в свою комнату.

Стэнтон послал ему в спину беззвучное ругательство.

И оно было весьма изощренным для столь ограниченного, если верить клерку, в умственных способностях человека.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

— Я готова ответить на все ваши вопросы, сэр, — сказала Хильда Фолкс Барлингу.

И взгляд, и голос повивальной бабки, усевшейся напротив клерка в пиршественной зале Эдгара, были исполнены должного почтения.

— И отвечать клянусь по совести, — продолжила она. — Хотя вряд ли такие, как я, могут помочь тому, кто под самим королем в суде сидит.

Ясные голубые глаза, стройная осанка и аккуратные чепец с платьем вполне позволяли назвать ее женщиной, которая достойно несет бремя своего возраста, — если бы не изуродованное глубокими оспинами лицо.

Бьющие в окна залы лучи утреннего солнца безжалостно обнажали все до единой рытвины, усеивающие кожу Хильды Фолкс.

— Я нисколько не сомневаюсь, что без вашей помощи мне не обойтись, госпожа Фолкс, — сказал Барлинг, — равно как и в правдивости ваших ответов. И будьте уверены, что все сказанное вами здесь не станет предметом пересудов для деревенских кумушек.

Она выпрямилась в кресле:

— Мне нечего скрывать, сэр. Нечего.

Барлинг вежливо улыбнулся в знак согласия, но от прямого ответа воздержался. Его многолетний опыт свидетельствовал, что именно тем, кто делает подобные заявления, зачастую и есть что скрывать.

— Итак, вы местная повивальная бабка, верно?

— Да, сэр. Тому меньше двух дней будет, как я последний раз роды принимала. Тогда еще Стэнтон этот ваш в дверь постучался. Надеюсь, он меня невежей не счел, сэр, — уж больно роды тяжелые выдались. Мне и Маргарет Вэбб звать пришлось. Я б, может, и кого другого кликнула — люди из-за сына их поговаривают, будто проклятие на ней, да только выбора не было, все в поля ушли. Без подмоги у меня бы и мать, и дитя померли. А Маргарет женщина расторопная, сильная — так что и ребенок здоровенький родился, и мать цела. Родили, слава Деве Марии. Уж сколько лет этим делом занимаюсь, а каждый раз как гора с плеч.

— Не сомневаюсь, — кивнул Барлинг, — и сколько же лет вы помогаете местным матерям с детьми?

— Двадцать три года, сэр. Я у матери училась, которая до меня здесь бабкой была. Да только она от лихоманки померла, когда мне едва двадцать стукнуло, и осталась я одна. По опытности я с ней и рядом не стояла, но со временем и сама кой-чему научилась.

— Господь избирает путь за нас, — сказал Барлинг, — хотя зачастую не тот, который мы выбрали бы сами.

Он хорошо знал это сам и чувствовал, что знает и она.

— Да уж. — По изуродованному лицу женщины скользнула угрюмая тень.

— Однако помимо того, что ваши руки привели в свет многих из живущих здесь, — продолжил Барлинг, — вы еще и обмываете усопших, а также облачаете их перед погребением. Верно?

— Да, сэр. Но не я одна, обычно женщины из родни покойника помогают. Хотя бывает, что и нет никого, когда совсем уж старик помер или чума на дворе, — она подняла на Барлинга взгляд своих ясных глаз, — я всегда стараюсь, чтобы они в землю честь по чести легли, сэр.

— Дело воистину похвальное и святое, госпожа Фолкс, — прежде чем задать следующий вопрос, клерк заглянул в свои записи. — Скажите, это ведь вы Джеффри Смита обмывали?

— Джеффри-то? Я, конечно.

— Понимаю, что моя просьба покажется непростой, но не могли бы вы описать его раны?

— Да нет тут ничего такого, сэр. — Взгляд женщины оставался спокойным. — Череп у него был раскроен, но это я повязкой поправила. А вот лицо… Лицо размозженное было, челюсть сломана, зубы повыбиты и рот порван. Я хоть и сделала что могла, чтобы он получше смотрелся, но всего там было не поправить, — тут ее голос дрогнул. — А Джеффри мужчина ладный был. — Хильда глубоко вздохнула. — Страшно такой конец в руках этого дьявола Линдли встретить.

— Если позволите, задам еще один деликатный вопрос — вы других ран на теле покойного Смита не видели?

— Других, сэр? — Хильда нахмурилась. — Неужто вы думаете, что бедному Джеффри, благослови его Господь, и этих мало?

— Тело убитого подлежит исследованию, — сказал Барлинг, — особенно если речь о тайном убийстве. Другие раны могут помочь установить, что именно произошло. Тело Бартоломью Тикера, например, я осмотрел, а вот с Джеффри Смитом такой возможности не было.

— Ясно теперь. — Ее лоб разгладился. — Простите, коли резко ответила, сэр. Нет, других ран на бедном Джеффри было не видать. Ну, кроме тех, что его и прикончили.

— Не стоит извиняться, госпожа. Дело вам выпало воистину печальное. — Барлинг сочувственно кивнул, не преминув отметить, какое волнение звучало в голосе Хильды при каждом упоминании имени Смита. — А Агнес, наверное, все это еще сложнее далось.

— Агнес? — Хильда покачала головой. — Да нет, она мне и не помогала.

— Но вы же говорили, что женская часть родни обмывает тело.

Хильда снова покачала головой:

— Не помогала она. Я еще спросила — не хочет ли, а она и говорит, что не выдержит. Это ж она тело Джеффри нашла, так потом долго в себя прийти не могла.

— Кстати, о той ночи, ничего не заметили?

— Нет, сэр. Я дома в постели была, а проснулась уже от криков и плача.

— Вместе с мужем, госпожа Фолкс?

— Мужем, сэр? — этот вопрос ее явно удивил. — И замужем-то никогда не была, — Хильда подняла пальцы к изуродованным щекам, — сами ж видите.

— Не все мужчины смотрят на лицо. У женщин есть качества и поважнее.

— Есть, конечно, — Хильда печально улыбнулась и вновь положила руки на стол, — да только никто меня замуж не звал. Одна я живу.