Суд короля

Барлинг открыл было рот, но Агнес перебила его:

— Да только знаете что? — Ее лицо осветила улыбка. — Я Томасу сюрприз приготовила.

— Правда?

Она энергично закивала:

— И славный! Все вещи свои собрала и решила, что сразу следом за ним уйду. Мы бы сбежали и мигом поженились. Меня бы, конечно, за это ославили, да и пожалуйста. Кто бы что после этого ни говорил, все — поздно!

Ее улыбка исчезла.

— А теперь вот как вышло. Поздно мечтать. Линдли все у меня отобрал.

— На вашу долю выпали тяжкие страдания, — сказал Барлинг как можно мягче. — Вы можете предположить, почему Линдли решил убить двух самых близких вам людей?

— Нет.

— Я уже говорил, что этот разговор будет для вас болезненным, и все же — это ведь вы тело отца обнаружили?

— Да.

— Вы той ночью ничего не видели? Что-нибудь важное, что Линдли поймать поможет?

Агнес вдруг сосредоточенно взглянула на свои руки. На ее лице промелькнуло что-то странное.

— Агнес?

— Со мной… — Пальцы женщины сжались в кулаки. — Со мной случилось кое-что той ночью, когда папу убили. — Она подняла глаза на Барлинга. В них, к удивлению клерка, читалась глубокая тревога. — Я ни одной живой душе еще не рассказывала.

— Значит, пора рассказать, — кивнул Барлинг.

Она медлила.

— Агнес?

— Я не солгала, что отца нашла. Просто не все рассказала.

— Продолжайте.

— Меня дома тогда не было. В лес ушла. Поздно уже, в темноте. С Томасом встречалась. У нас свое место было неподалеку от каменоломни. Маленькая лужайка, прудик и водопад красивый, — она потупилась, — укромное такое местечко.

Клерк понимающе кивнул.

Агнес продолжила:

— Мы с Томасом попрощались, он к каменоломне пошел, а я домой через лес. Дождь начал накрапывать — не такой, как сейчас, но все равно неприятный, так что кругом ни зги не видать. Приходилось в оба под ноги смотреть. У нас ведь на Пасхальной неделе страшный ураган прошел, куча деревьев попадала. И вот полезла я через ствол, как вдруг слышу — валежник рядом трещит.

— Томас?

Агнес покачала головой:

— Я тоже думала, что это Томас мой пошутить решил. Окликнула его, а он молчит. Я снова на ствол полезла, а он вдруг меня за щиколотку схватил и изо всех сил вниз дернул. Я за какую-то ветку ухватилась, но все равно нос разбила и щеку поцарапала. — Агнес криво улыбнулась, явно пытаясь сдержать слезы. — Господь милосердный, а ведь я все еще думала, что это Том. Почему — сама не знаю. Крикнула на него, сказала, что он мне больно сделал. Только тогда и оглянулась. — На щеках женщины показались слезы, она задышала быстрее. — А это вовсе и не милый мой. Плащ черный, лица под повязкой не видать. Я тогда еще и знать не знала, что это Линдли. Поняла только, что спасаться надо. Он меня за вторую щиколотку схватил и тянет сильно-сильно. Ну а я тогда его свободной ногой со всех сил и лягнула.

Голос Агнес звенел напряжением, эхом отдаваясь от стен залы.

— А потом вскарабкалась я таки на ствол, перелезла и побежала. Один раз в грязь шлепнулась. Думала, мне конец пришел, но тут и он упал. Тогда я вскочила и дальше понеслась. Туфлю потеряла, исцарапалась вся о кусты, но даже не заметила. Бежала со всех ног домой. Домой мне нужно было, к папе.

Слезы непрерывно сбегали по щекам Агнес, но она даже не пыталась их утереть.

— Выбежала из лесу на дорогу и увидела огонек кузни нашей. Папа в тот день допоздна работал. Вбежала, захлопнула дверь за собой и папу увидела. — У женщины вырвался громкий всхлип. — Навзничь на полу, и лужа крови. Я сразу поняла, что он не живой. Взгляд невидящий такой. Рта нет. И носа тоже почти. Только дырка в лице. А потом дверь за мной вдруг распахивается.

— Линдли? — нахмурившись, спросил Барлинг.

— Нет. — Агнес выдохнула и наконец-то разжала побелевшие от напряжения кулаки, опустив ладони на стол. — Хоть я и сама уж думала, что то был он. — Она грустно улыбнулась. — Бартоломью это был. Пришел к папе про свадьбу потолковать. А вместо этого меня нашел, голосящую что есть мочи. Ну и папу. Я еще долго замолкнуть не могла.

— Вам очень повезло ускользнуть из его лап, Агнес. Хотя тут не только везение, но и ваша несомненная отвага. Но почему же вы никому не рассказали об этом ужасном нападении?

— Томасу рассказала. — Агнес вытерла глаза, но слезы никуда не делись. — А он сказал, что никому не надо говорить, иначе люди прознают, зачем я в лес ходила. Тогда открылась бы наша любовь, и Эдгар вмешался бы. Да и остальные тоже.

— Почему же вы решились рассказать мне?

— Потому что видела, что Томас откуда-то Линдли знает. Защищать его пытался — да вот и из темницы выпустил. — Агнес больше не могла сдерживать всхлипы. — а из-за того, что молчала я, мой Томас, любовь моя, от руки Линдли погиб, которому сам же и помог.

— Вы мне все рассказали из того, что в лесу случилось?

Агнес протянула к клерку руку с тремя поднятыми пальцами:

— Папа мой. Жених. Милый мой. Все умерли. Все — от руки Линдли. Что вам еще нужно-то?

Она уронила руку:

— Я этого больше не выдержу, клянусь вам. Просто не выдержу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

В обычных обстоятельствах суета торгового городка заставила бы Стэнтона держаться настороже. Ведь кто-то тут наверняка только и мечтает срезать его кошелек, кто-то — содрать за любую мелочь втридорога, а уж грабителя после Йорка он подозревал бы в каждом втором.

Но сейчас весь мир встал с ног на голову, и Стэнтон с радостью отдался толкотне и шуму людных улиц. Сморчок хоть и выдохся, но продолжал неустанно шагать вперед. Он безропотно пронес своего седока через ослепляющую бурю в первые часы их путешествия, но Стэнтон все же ощутил облегчение коня, когда непогода осталась позади.

Здесь посыльный чувствовал себя в гораздо большей безопасности, чем в крошечном тихом Клэршеме.

Хотя не было никакой тишины в том проклятом месте. Три жестоких убийства, причем два из них — по его вине, пусть даже один из убитых и сам навлек на себя такую долю.

Стэнтон изо всех сил старался изгнать из души чувство вины и позабыть все, чтобы суметь сомкнуть глаза грядущей ночью.

Не получалось. И теперь, спустя два дня почти безостановочной гонки под лязг инструментов, трясущихся в сумке покойного Дина, ему предстояло сообщить матери камнетеса, что ее сын мертв.

По совету Осмонда он заехал в аббатство и, оставив коня у ворот, пошел к привратницкой. Как и сказал клэршемский священник, монахи знали вдову Дин.

— Ты принес грустные известия, сын мой? — спросил монах, с лету оценив выражение лица Стэнтона.

— Самые горестные, — выдавил посыльный, удивившись неожиданно подступившему к горлу кому.

Его собственная мать, все еще прекрасная собой Элис, тоже была вдовой. «Бог дал мне все, что я просила, — он сто раз слышал от нее эти слова, — все, чего только сердце могло пожелать. У меня есть Хьюго, мой милый Хьюго. Ангел мой златовласый с глазами что твое небо летнее».

Будто он и в самом деле был ангелом, а не болтливым остолопом.

А что, если бы Господь отнял у Элис любимого сына так же, как сделал это с матерью Дина? Стэнтон знал, что это причинит его матери смертельную боль, но она, что самое страшное, не умрет и будет в муках влачить каждый следующий день.