Сухотин

– Я всю жизнь готов ей помогать! Вы мне не верите?

Решительный настрой Двинских показался мне еще забавнее, чем его предположение о Парижских поставках человеческой крови, но смеяться над ним я не стал.

– Пока мы с вами тут спорим, – сказал я ему, – Анна Константиновна собирается в Невьянск.

– Я это знаю не хуже вас! – взвился Двинских, – а вы сами, что вы собираетесь делать? Чем вы думаете ей помочь?

Это был (наконец-то) дельный вопрос, и я принялся объяснять ему свой план:

– Вульф вместе с Анной не едет – очевидно, по соображениям безопасности. Он выезжает завтра. Мы тоже поедем, на одном с ним поезде. Билеты я достану. Где-нибудь по пути, на какой-нибудь станции мы встретимся с ним – что может быть естественнее встречи старых знакомых в дороге? И будем ждать, когда он снова не сдержится, когда он нападет, ведь запас крови у него невелик. Мы даже облегчим ему это нападение, подставим ему вас, например. А когда он нападет, я схвачу его с поличным, со свидетелями, и, главное, сразу все в газеты, хотя бы в местные, губернские. Тогда же, в связи с этим нападением, можно будет упомянуть и смерть его квартирной хозяйки. Потому что пока материала мало, на нем мы не выедем. Если получиться, то мы ославим Вульфа на всю Россию. Вполне возможно, что родители Анны не захотят связывать себя родственными узами с человеком, замешенным в нападениях и убийствах.

6. На перроне.

Я слышал, что по Уральской железной дороге ездят преимущественно служащие или торгующие в Приуральском крае, а путешественники здесь встречаются редко. И напрасно – виды из окон поезда открываются потрясающие. Невысокие холмы, прорастающие скалами, которые делаются все выше и круче, прерываются громадными, нетронутыми, все в ярких цветах полями. И тут же где-нибудь вьется горная речка. За глубокими отвесными обрывами высятся поросшие лесом горы, а каменистые утесы временами так близко подступают к рельсам, что поезд проезжает среди них, как сквозь ворота.

– А что же женщины? – спросил меня Двинских.

На вокзал он явился мрачнее тучи, но ехать нам было долго, и к концу пути он заметно ожил.

– Так что же? Вы ведь не женаты? – одновременно и смущенно, и настойчиво выспрашивал меня он.

– Вы что, о В. хотите со мной поговорить? – спросил я, ощущая глухое недовольство.

– Нет,– удивился мой спутник.

И настал мой черед смущаться. По тщеславию своему, или почему еще, я полагал, что о моем романе с В., театральной дивой, чье имя гремело на всю Россию, знает каждый, и при встрече со мной в первую очередь о В. и думает. Но искреннее удивление Григория Двинских показало мне, что я, мягко говоря, заблуждался.

– Вы были влюблены в В.? – спросил он, видимо вообразив, что я таскался на все ее выступления, поджидал у театров – или что еще там делает безумствующая по ней молодежь.

– Вы неправильно меня поняли,– сказал я. – Мне посчастливилось.

– В каком смысле?

– В прямом. Мои чувства к В. не остались без ответа.

– Неужели!

И Двинских одарил меня почтительным взглядом. Мне, пожалуй, должно было быть лестно – если бы все не было так грустно. Поэтому я поспешил вернуть своего попутчика из плена иллюзий в суровую, так сказать, действительность.

– Еле выпутался. До сих пор не могу в себя прийти. Не знаю, пьет ли В. кровь ведрами, как Вульф, но с нее, пожалуй, станется. Никого, более похожего на вампира, я не встречал.

Какое-то время прошло в молчании, но напрасно я полагал, что тема женщин у нас закрыта.

– Так вот почему! – неожиданно воскликнул Григорий, когда мы подъезжали уже к конечной станции. – Вот почему вы с такой готовностью бросили все и поехали куда-то к черту на рога!

– Что вы имеете в виду? – спросил я.

– Вы просто от В. бежите, от неудавшегося романа. А я, знаете, уже чуть ли не ревновал – вырвалось у него, и он тут же сделался весь пунцовый, – ну то есть, вы, получается, такой благородный, готовы на все ради Анны, а я…ну, то есть я…

Такая трактовка моих поступков мне совсем не понравилась. Мне вообще не хотелось, чтобы меня как-то связывали с В., а тут, оказывается, я все еще был под ее влиянием. Но как возразить этому не в меру догадливому психиатру я не знал, и, молча, про себя мучился гневом. К счастью, ехать нам оставалось не долго, – а выйдя на перроне мы столкнулись нос к носу с Вульфом.

– Вульф, дружище! Здравствуй! – я принялся трясти ему руку.

– Господа… – Вульф окинул нас мутным взглядом.

Ничего вампирского в нем сейчас не было. Его высокая, грузная фигура была укутана в обычное дорожное серое пальто, на полнокровном, румяном лице не осталось и следа театрального грима.

– Мы были с вами у цыган,– сказал я, беря Антона Вульфа под руку, но вдаваться в детали не стал, надеясь, что он был слишком пьян и подробностей того вечера не помнит.

– Да, я, конечно, рад… – пробормотал он. – А я собирался…

– А мы как раз думали, не пойти ли нам и не выпить ли винца? – натужно улыбаясь, произнес Григорий Двинских.

– Да, – поддержал я его. – Отпразднуем нашу встречу.

Лицо Антона Вульфа отразило внутреннюю борьбу, тут же сменившуюся полной решимостью, и через несколько минут мы сидели в привокзальном ресторане.

– Когда выходишь из синематографа… Вы были в синематографе? – более получаса возлияний сделали свое дело: слова, пусть и довольно сбивчивые, лились из Вульфа рекой.

– Да, конечно были,– ответил ему Двинских. – Я смотрел как-то фильм о вампирах.

– Вот-вот! – оживился Вульф. – После такого фильма кажется, что любая барышня только и мечтает, что быть покусанной. Но, представьте себе, ни одной из них – ни одной! – это на самом деле не понравилось. Даже тем, которые пошли со мной только потому, что я сказал им, что я вампир. На меня даже в полицию заявляли, представляете? А когда я к одной влетел в окно – уж это-то должно было ее пронять! – она тут же бросила меня, заявив, что я дешевый фокусник, – красные щеки Вульфа дрожали от негодования.

Двинских то ли фыркнул, то ли чихнул, и я бы тоже, наверное, посмеялся, но меня мучил вопрос – а все ли искавшие вампирской любви девушки выжили?

– Может быть, дело не в вампиризме? – произнес уже справившийся с собой Двинских. – Вы не пробовали как-то иначе интересовать женщин?

Вульф не ответил ему. Он, не отрываясь, глядел на мою руку, которую я только что, очищая апельсины, ткнул острием ножа.

– У вас не найдется платка? – спросил я у Двинских.– Порезался, – продемонстрировал я ему выступившую на руке кровь.