Суворов

И вдруг в полдень все кончилось. Турки отступили на 3 версты, к полевым укреплениям у леса. «Мы одержали место сражения. Я выстроил линию, собрал распростертые (судя по карте — разбросанные на 6 верст) каре на их (нормальную) дистанцию, фронт на восток, и отдыхал с войском более получаса в поле при колодцах». Кобург подтягивался к русскому корпусу, до 40 тысяч турок снова бросились на его фронт. «Я поднялся с войском, — докладывал Суворов, — и, отбивая канонадой (атакующих), держал марш параллельный вдоль черты принца Кобурга». Случайное построение буквой «Г» оказалось кстати. Турки были сметены. Австрийцы освободились от досаждавших им полчищ.

Соединившись в один, уже прямой фронт, войска еще 3 версты продолжали наступление вверх по пологому склону. Артиллерия с ходу подавляла «вскрывшиеся» батареи врага. «Пространная страшная линия» союзников, полыхая пушечным и мушкетным огнем, дружно атаковала главную позицию визиря перед лесом: окопы и вал, где засели отборные янычары. «Вся та линия в редком мужестве сама себя превзошла». Но Кинбурнский «ад» не повторился; Суворов запомнил, как в конце сражения на косе, после залпа артиллерии, дело решила конница.

«Тотчас я приказал карабинерам и на их флангах гусарам стать среди каре 1-й линии и им дать интервал». Легкая кавалерия сместилась на крылья. Страшно утомленные боем австрийские эскадроны составили резерв. «Происходило это на полном марше». Принца Суворов попросил дать его каре приказ «бить сильно вперед», «что этот герой тотчас в действо произвел». «С крыльев кавалерии, от наших каре, как и от соседних австрийских», ударили пушки. «Турецкие пушки умолкли, пострадавшее несказанно от нашей пальбы их множественное войско, пехота и конница, пришло в колебание». Бросая окопы, турки начали отступать в лес. В этот момент сквозь интервалы в пехотных каре на окопы полетела кавалерия.

«Нельзя довольно описать того приятного зрелища, как наша кавалерия перескочила их невысокий ретраншемент», захватывая пушки и рубя турок направо и налево. «Мало пленных, — сетовал Суворов, — пощады не давали; и хотя их несколько сот, большая часть смертельно раненных». Жестокий бой со смешавшимся, потерявшим командование врагом развернулся в лесу. Выйдя из леса, союзники увидели, что у турок все бежит.

Визирь, потеряв левое и крыло и центр армии, имел еще крупные резервы. Но паника уже заразила их. «Каре, эскадроны и легкие войска», пройдя через лес, вышли на огромное, в 6 верст поле и «обратили свою дирекцию на юг, за неверными в погоню». Великий визирь «поднимал Коран и увещевал им бегущих возобновить сражение, но они его слушать не хотели, отвечая, что стоять не могут».

Бегство огромной армии являло собой потрясающее зрелище. Ни пальба по своим из пушек, ни разрушенный по приказу визиря мост не останавливали обезумевшую толпу. Часть турок сражалась, часть — поджигала склады и повозки с боеприпасами, от взрывов которых союзники несли потери, но большинство просто спасалось. К закату союзники заняли брошенный визирем главный лагерь и прекратили преследование на реке Рымник. «Речку эту увидели запруженную тысячами амуничных и иных повозок и утонувших сотнями турок и скотины». Визирь, безуспешно пытавшийся задержать бегущих в последнем лагере за Рымником, бежал в крепость Браилов.

Турки потеряли убитыми лишь 5 тысяч человек, 80 пушек и 50 знамен (из них 31 взяли русские) [73] . Но армии визиря больше не было. Потеряв всего 5% состава, она попросту разбежалась. Даже те воины, которые со временем вернулись в строй, были в войне против русских небоеспособны. Человеколюбивая тактика Суворова восторжествовала в полном блеске!

Первый отчет Суворова о великой победе при Рымнике был лаконичен: «При жестоком сражении чрез целый день союзными войсками побит визирь!.. Наш урон мал. Варвары были вчетверо сильнее» (Д II. 535). У русских из 7042 участников битвы (не считая штаба) ^{107} было убито 45, тяжело ранено 29 и легко — 104 человека; «австрийский урон немногим превосходит наш», — констатировал Суворов после тщательного подсчета (Д II. 536. С. 481). Визирь умер от горя. Его солдат было больше затоптано и потоплено в бегстве, чем пало в бою. Суворов представил к наградам героев битвы — огромнейший список. Потемкин удивился их количеству. «Где меньше войска, там больше храбрых», — объяснил полководец ^{108} . [74]

73

По реляции и рапорту Суворова Потемкину (Д II. 546. С. 480, 538). По рапорту Потемкина Екатерине II турок убито 6 тысяч (Д II. 540). Турки считали свой урон в 60 тысяч (Д II. 553), очевидно, полагая убитыми разбежавшихся.

74

Вдобавок к наградам Потемкин распорядился выдать всем участникам сражения из нижних чинов по рублю (Д II. 542. Прим. 2).

Замолчать славу победителя главного сражения войны было уже нельзя. Сам Потемкин стоял за него горой. «Если бы не Суворов, — писал он императрице 2 октября, — то бы австрийцы были (бы) наголову разбиты. Турки побиты русским именем. Австриийцы уже бежали, потеряв пушки, но Суворов поспел и спас. Вот уже в другой раз их выручает, а спасибо мало. Но требуют, чтоб я Суворова с корпусом совсем к ним присоединил… в Валахию. Нашим успехам не весьма радуются, а хотят нашей кровью доставить земли, а мы чтобы пользовались воздухом. Будь, матушка, уверена, что они в тягость. Венгерские все расположены к бунту и нас любят, но австрийцев нет»^{109}.

Светлейший лукавил, пытаясь возвысить русского героя за счет уничижения союзников (на деле не слишком верных — австрийцы тайно вели сепаратные переговоры с турками). Однако именно Потемкину пришла в голову светлая мысль почтить Суворова титулом графа Рымникского [75] . Он же, не переставая славить Суворова, требовал наградить его высшим боевым орденом, невзирая на правила «старшинства» ^{110} .

Екатерина II, устроив в Петербурге пышные торжества, пожаловала Суворову титул графа Рымникского и «целую телегу с бриллиантами»: драгоценные знаки Андреевского ордена, шпагу «Победителю визиря», алмазный эполет, перстень… А главное — высший боевой орден Георгия 1-й степени (Д II. 550). Австрийцы сделали «генерала Вперед» графом Священной Римской империи (разрешения на принятие Суворовым этот иноземного титула снова добился Потемкин ^{111} ). «Графиня двух империй, любезная Наташа-Суворочка! — писал растроганный генерал любимой дочери. — Вот каков твой папенька за доброе сердце. Право, чуть от радости не умер!» (П 319).

75

«Ей, матушка, — писал светлейший императрице, — он (Суворов) заслуживает Вашу милость и дело важное. Я думаю, что бы ему, но не придумаю: Петр Великий графами за ничто жаловал. Коли бы его (графом) с придатком Рымникский? Баталия была на сей реке». — Екатерина II и Г.А. Потемкин. Личная переписка. № 996.

Суворов и радовался, и расстраивался одновременно (Д II. 541). По заслугам, за выигрыш главного сражения войны, он мог получить чин фельдмаршала, как Кобург. Не только для славы. Хотя славу и награды Суворов любил, радовался им как ребенок. Но — для дела. Высший чин развязал бы ему руки, дал возможность масштабно обучать и использовать армию. Тем более, когда близок был конец войны, когда надо было брать еще слабо защищенный Измаил и ставить победную точку, минимизировав жертвы [76] .

76

Суворов сразу после Рымника собирал сведения об Измаиле: Д II. 549, 551.

Потемкин считал возведение Суворова в фельдмаршальский чин принципиальным для определения роли русских войск в решающем сражении войны. «Матушка родная всемилостивейшая государыня! — писал он 5 октября. — Сейчас получил (вести), что Кобург пожалован фельдмаршалом, а все дело было Александра Васильевича. Слава Ваша, честь оружия и справедливость требуют знаменитого для него воздаяния, как по праву ему принадлежащего, так и для того, чтоб столь знатное и важное дело не приписалось другим. Он если и не главный командир, но дело генеральное; разбит визирь с главной армией. Австрийцы были бы побиты, если бы не Александр Васильевич. И статут Военного ордена весь в его пользу [77] . Он на выручку союзных (войск) обратился стремительно, поспел, помог и разбил. Дело все ему принадлежит, как я и прежде доносил… Не дайте, матушка, ему уныть, ободрите его и тем сделаете уразу (урезонивание) генералам, которые служат вяло. Суворов один. Я между неограниченными обязанностями вам считаю из первых отдавать справедливость каждому. Сей долг из приятнейших для меня. Сколько бы генералов, услышав о многочисленном неприятеле, пошли с оглядкою и медленно, как черепаха, то он летел орлом с горстью людей. Визирь и многочисленное войско было ему стремительным побеждением. Он у меня в запасе при случае пустить туда, где и Султан дрогнет!» [78]

77

Орден Св. Георгия 1-го класса генерал мог получить за победу в генеральном сражении или взятие первостатейной крепости.

78

Эту просьбу Потемкин повторил в письме канцлеру Безбородко: «Кобург пожалован фельдмаршалом за то, что Суворов его вынес на своих плечах. Уже австрийцы бежали. Я просил о нем. Честь оружия требует ознаменить его подвиг». — Екатерина II и Г.А. Потемкин. Личная переписка. № 1003 и прим. 1.

Императрица живо интересовалась наградами, которые австрийский император раздавал своим войскам, не желая от него отстать^{112}. Однако чин фельдмаршала Суворову пожаловать не могла. Это нарушало ее любимый немецкий Ordnung, порядок старшинства, важный для самой Екатерины не меньше, чем для окружавшей ее аристократии и придворных генералов. Вырвать «чужой» чин зубами, в грязи и крови — фу, какая гадость! Заступничество фельдмаршала Потемкина, ее тайного мужа, в данном случае не было убедительным — он и сам был выскочкой, получившим высший чин понятно каким, но хотя бы приятным образом. И самому светлейшему, при всем его благородстве, на самом деле было не очень понятно, для каких таких подвигов еще применить Суворова.