Свободные

– С вами я стал бунтарем.

– О, да. Твой мамочке явно не понравится, что ты нюхаешь кокс и гробишь городское имущество. Зои, мы, определенно, плохо на него влияем.

– Вообще-то я имел в виду шоколадное печенье. Мне дома его запрещают есть.

Я хохочу и раскрываю соленые орешки. Охранник, увидев это, меняется в лице, бледнеет, сереет, желтеет и верещит:

– Вы не имеете права!

– Не имеем? – Ярый вытаскивает пачку денег. Машет ею перед собой и ржет. – Вы в этом уверены? Уверены, что я чего-то не могу? Да, мне все блин можно! Я и вас куплю, если захочу, понятно? И этот магазин. И этот район. Поэтому простите, однако ваша претензия отклоняется.

– Он юристом хочет быть, - киваю я, прожевывая орехи. – Так что не спорьте с ним.

Мужчина застывает на месте. Я смеюсь, и мы подлетаем к кассе. Толстая женщина даже не пытается как-то сопротивляться. Пробивает продукты и хмурит брови, заметив десять пачек женских прокладок. Все-таки поднимает на меня взгляд, а я раздосадовано шепчу:

– Слишком они у меня обильные в последнее время.

Выбегаем на улицу и скидываем пакеты на заднее сидение. Саша садится за руль, Ярый устраивается рядом с шоколадным печеньем, а я плюхаюсь впереди. Даже в состоянии дикого и страшного опьянения пристегиваюсь. Думаю, я никогда не избавлюсь от этого. Всегда буду сидеть с трясущимися руками, и всегда буду помнить крик, прозвучавший за секунду до того, как маму у меня отняли.

Приезжаем к дому номер один.

Хохоча выскакиваем из салона, хватаем баллончик, селедку и заранее подготовленные вещи: парик тупой блондинки, приличную кофту и туфли. Пока я неврно переодеваюсь, ребята прячутся за забором и едва не ломают его, из-за чего-то сцепившись. Я недовольно верещу на них и закатываю глаза: как дети! Поправляю парик, прячу в сумку клей, мерзкую селедку и глубоко выдыхаю. На самом деле, мне не страшно. Ярый нашел отличный кокс, или, может, кокс всегда отличный. Не знаю. Но меня так шатает, чтобы я сейчас не испугалась бы и аллигаторов в канализации.

Стучусь и натянуто улыбаюсь. Дверь мне открывает сорокалетняя женщина, мать чертова, гребанного блин кандидата номер один. Морщусь, вспоминая о нем, но затем выплываю из мыслей и тяну:

– Здравствуйте! – надеюсь, она не заметит, что я под кайфом.

– Чем могу помочь?

– У вашего сына вчера вечеринка была. А я – такая глупенькая. Когда с ним в комнате зажималась, забыла свою косметичку, представляете? Мне ведь без нее не жить. Она – мое спасение. Можно, я забегу на минутку? Я заберу и исчезну. Пожалуйста.

– Но Жени нет дома, - ошалело отвечает женщина. – Он сейчас на занятиях по футболу.

Естественно, я знаю, что он уехал. А еще я знаю, что он не на футболе, ведь, черт подери, какой может быть футбол в одиннадцать часов вечера, мамаша? Но это ваше дело. И ваша гребанная жизнь.

– Понимаете, он меня и помнит-то вряд ли, - надуваю губы. Строю самую несчастную рожу, на которую я только способна, а затем медленно вздыхаю, - что же мне делать? Там столько нужных вещей, дорогая косметика, моя водостойкая тушь и…

– Вы знаете, где его комната?

Довольно растягиваю лицо в улыбке:

– Безусловно.

Бегу на второй этаж. Вчера здесь, действительно, была вечеринка. Но меня на нее не пригласили. Удивительно? Нисколько. Однако остановить меня это не остановило, и я все равно приперлась в парике, очках и толстенном свитере. Оказалось, обманывать не только просто, но и приятно. Когда никто из одноклассников не прознал, что под безумным гримом скрывается та самая неудачница-шлюха, которая, по слухам, сначала соблазнила всю школьную команду по футболу, а потом и переспала с ней – я прибодрилась. Все-таки не у меня проблемы с головой, а у этих слепых, богатеньких идиотов.

Врываюсь в просторную, заваленную всяким хламом, комнату и подбегаю к шкафчику.

На моем лице растягивается ядовитая ухмылка, и, распахнув дверцы, я решительно достаю клей. Поливаю «соусом» как можно больше дорогих «ингредиентов», тщательно их перемешиваю, «пробую» на вкус, добавляю еще пару капель – для пущего эффекта – и довожу до готовности. Затем бросаю под кровать пакет с селедкой и неприятно морщусь: фу, какая же мерзость! Ужас. Покачиваясь, поправляю парик, ремень сумки и уверенно спускаюсь вниз.

Мамаша изучает меня, наверно, думает, что я что-то украла.

– Вы мне так помогли!
– не своим голосом пропеваю я и подбегаю к ней. Обнимаю изо всех сил, лыблюсь и смачно целую в щеку, - век не забуду!

Она трет лицо: может, боится, что я ее чем-то заразила? Не могу сдержать смех. Выхожу на улицу, несусь к машине и вижу парней. Они стоят около зеленого Ауди, на котором Женю обычно довозят до школы. Теперь на бампере красуется огромная, красная буква Д.

– Почему «Д», Зои? – спрашивает Ярый, когда мы прыгаем в машину и пулей срываемся с места. – Это ты так благотворишь Диму?

– Это я так благотворю свою девственность, которой у меня больше нет.

С этого момента молчим. Едем к пункту номер два.

Леха – или мистер-дрожащие-руки – каждый четверг ездит в клуб на набережной. Там собираются отвязные байкеры и маменькины сынки, способные за одну ночь потратить свыше десяти тысяч. Наша цель – найти парня и обезвредить. Не убить, к сожалению, но осложнить его чертовски привлекательную жизнь.

Я стягиваю парик и чешу волосы.

– Не хочу его носить. Он ужасный.

– Не носи.

– Только тогда ничего не выйдет, - поучает Ярый. – Ты, правда, готова упустить шанс из-за вшей, которых может и не быть?

– Вшей? О, боже, - я морщусь и расстроено поджимаю губы. – Час от часу нелегче!

– Если тебя это успокоит, то Лехе вообще скоро чесать нечего будет.

И меня это успокаивает.

Мы приезжаем в клуб. Я натягиваю парик, черные чулки. Достаю туфли на шпильке и обеспокоенно прикусываю губу:

– Вдруг не выйдет?

– Успокойся, - чересчур громко кричит Саша и облокачивается руками о машину. – У нас все получится. Не дрейфь.

Давно я не видела его таким смелым. Но мне нравятся эти изменения. Нравится, что я не должна его защищать и потому сама могу рассчитывать на поддержку.

Уже через полчаса Леха не в состоянии стоять на ногах. Пока я пыталась флиртовать и накручивала на палец ненастоящие волосы, Саша подмешал в его крепкую выпивку гамма-гидроксибутират, или иными словами сильный депрессант, который при взаимодействии с алкоголем так сносит крышу, что несчастного и апокалипсис не разбудит. Парни с трудом затаскивают Лешу в туалет, бросают на грязный пол и почему-то начинают дико смеяться. Я же решительно вытаскиваю из сумки ножницы, присаживаюсь на колени и свирепо улыбаюсь: