Свободные
Шрифт:
– Ты! – подмигивает он мне. – Босс хочет потолковать.
Софья вжимается в стену. Ее нижняя губа трясется, и мне кажется, девушка боится всего, что может последовать за приходом гостей. От этих мыслей вспыхивает все тело. Как же так? Как они могли? Боже, это немыслимо!
– Идем! – приказывает мужчина и выталкивает меня в коридор.
Тут мало света, однако он мне и не нужен. Достаточно того, что я слышу. От этих глухих звуков съеживается все тело, содрогается каждый нерв. Я бреду мимо рабочих отсеков, где за ширмой стонут девушки, мужчины, и рассеяно кусаю губы. В какой-то момент, мне на глаза попадается
В здании есть лифт. В отличие от ободранных стен, он выглядит достаточно новым и чистым. Слежу за тем, как мужчина нажимает на двадцать пятый этаж, и испуганно сглатываю. Что будет дальше? Чего мне ждать? Я вдруг ощущаю себя настолько беспомощной, что хочется разреветься прямо здесь. Однако нечто не позволяет мне сломиться. Не знаю, что именно.
Может, мысли о матери, а, может, мысли о той надежде, в которую она слепо верила.
Дверцы распахиваются. Мужчина обхватывает мой локоть толстыми пальцами и идет вперед, хромая на правую ногу. Надеюсь, это я повредила ее, когда пыталась спастись.
У Болконского нет личного кабинета. У него есть личный этаж. Целый ряд стен снесен под студию, и в центре этой пугающей пустоты притаился длинный стол. На нем лампа. Стопка книг. Позади - шикарный вид на Санкт-Петербург. И первый мой порыв кинуться прямо в окно. Вдруг заметят!
– Как странно, порой, видеть то, чего не видят другие.
Оборачиваюсь.
Валентин Болконский – прекрасно одетый, начесанный и самодовольный – идет ко мне, скрепив руки за спиной. Он не удостаивает меня взглядом. Неожиданно проходит мимо и останавливается только перед стеклянной преградой, отражающей его лицемерное лицо.
– Мы можем видеть всех, кто находится внизу, а они нас - нет.
– Я хочу вернуться домой, - неожиданно твердо произношу я. Понятия не имею, что на меня находит, но я вдруг ощущаю себя сильной.
Болконский удивленно оборачивается.
– Что прости?
– За мной придут!
– За всеми должны были прийти.
– На этот раз вы связались не с тем человеком!
– Ты имеешь в виду Теслера? Хороший был парень.
– Был? – через меня проходит разряд электрического тока. Я непонимающе хмурю лоб и пошатываюсь назад. – Что вы имеете в виду?
– А ты как думаешь? – Валентин садится за стол. Откидывается на сидении и вальяжно пожимает плечами. – Мужчину может испортить лишь одно – женщина.
– Где он? – настаиваю я. – Что вы с ним сделали?
– А что я с ним могу сделать? Благодаря тебе, его жизнь под большим вопросом. Если честно, меня дико злит, когда источник проблем – мои собственные рабочие. А я ведь стараюсь доверять каждому из них, стараюсь платить каждому столько, сколько ему нужно, стараюсь оплачивать реабилитационные процедуры их сестер, покрываю долги их отцов.
– Что? О чем вы говорите?
Валентин вдруг ядовито усмехается.
– Какая глупая ирония. Девушка внезапно позабыла о том, что ни одна бродит по свету. Неужели ты, действительно, считала, что Теслеру нечем рисковать?
– Я не понимаю. – Растеряно морщу лоб. Висок до сих пор жжет от надоедливой раны. – Причем тут его сестра и отец?
– Тебя больше ничего не волнует? Не волнует подруга в камере, смерть моего сына?
Воспоминания
о Диме будоражат тело. Я явственно ощущаю укол вины, но пытаюсь не меняться в лице; не показывать слабость. Нарочито спокойно отвечаю:– Нет. Ничего из этого меня не тревожит.
– И спать хуже ты не станешь?
– Хуже уже некуда.
– Ты интересная девушка, - неожиданно восклицает Болконский и вновь поднимается с кресла. Он неспешно обходит стол и останавливается прямо перед моим носом. – Не страшно?
– А как вы думаете? – дрожащим голосом спрашиваю я.
– Я думаю, что еще никто в этом кабинете не разговаривал со мной в подобном тоне. Ты убила моего сына. Ты…
– Я его не убивала! Он…
Валентин бьет меня по щеке. Я ошеломленно зажмуриваюсь и касаюсь пальцами горящей щеки. Черт! Как же больно!
– Не стоит меня перебивать, Зои. Я – не мой сын. И не Теслер. Я не паду от твоих чар и не куплюсь на твои слова. – Он ждет моего ответа, и я еле заметно киваю. – Я позвал тебя не для разговоров. Я хочу, чтобы ты знала: с этого дня ты будешь находиться здесь, работать на меня. Не хочу врать: вряд ли ты протянешь больше месяца. Но ты ведь Зои Регнер. Ты и так сделала то, чего от тебя никто не ожидал. Поэтому…
Он расставляет руки в сторону и пожимает плечами, мол, кто знает, что будет дальше.
Прикусываю губы. Перед глазами все крутится, и когда меня вновь запихивают в лифт, я еле стою на ногах. Ужас сковывает тело. Приказываю себе не плакать, но то и дело вытираю со щек слезы. Что делать? Черт! Господи, надо срочно уносить отсюда ноги! Но как?
Равнодушный взгляд Болконского так и стоит перед глазами. Он говорил о смерти Димы, как о маленькой проблеме, плохо отразившейся на его бизнесе! Вновь чувствую укол вины, но упрямо встряхиваю головой. Сейчас не это важно.
Беглым взглядом исследую коридор и неожиданно замечаю то, что может спасти нам с блондинкой жизнь. Крепко стискиваю зубы. Мужчина заталкивает меня в камеру, захлопывает дверь, а я улыбаюсь.
– Зои? – голос Сони как прежде слаб. Она не встает, но тянет ко мне вялые руки. – Это ты?
– Да.
– Что случилось? Что Болконский тебе сказал?
– Пожелал удачи.
Девушка явно не понимает, откуда в моем голосе столько сарказма. Она откашливается и привстает на локтях, пытаясь получше вглядеться в мое лицо, а я вздыхаю. Мне больно видеть ее такой. Больно видеть, в кого она превратилась. Шумно выдыхаю и подношусь к девушке.
– Соня, - восклицаю я, хватая ее руки, - я вытащу тебя отсюда!
– Что? – не понимает она. – Но как? Это же невозможно.
– Возможно. Ты лишь должна довериться мне.
– Но что ты задумала?
Прикусываю губы.
Шанс у нас только один. И пусть я умру – но воспользуюсь им.
ГЛАВА 23.
Дело в том, что очень часто выбирать не приходится. Тебя ставят перед фактом, и ты делаешь то, что должен, несмотря на сомнения и на страх.
Когда дверь за мужчиной закрывается, я обещаю Соне спастись. Я знаю, о чем говорю, ведь у меня, действительно, созрел неплохой план. Однако думаю ли я о том, насколько он осуществим? Нет. А почему? Потому что нет ни времени, ни иных вариантов.